Токугава оказалась катализатором. Её болтливость и неподдельный интерес к чужим историям вытягивали из-за стола то, что иначе осталось бы за закрытыми ртами. Словно кто-то бросил камешек в тихий пруд, и по воде пошли круги: один разговор цеплял другой, чужое имя тянуло за собой чужую биографию, и люди, полчаса назад молчавшие над тарелками, начинали говорить.

Василиса переключилась на аль-Хаттаба. Княжна сидела через два места от меня, перевязанный бок не мешал ей держать спину прямо, и зелёные глаза с интересом изучали молчаливого османа.

— Юсуф-эфенди, — окликнула она, — узоры, которые вы выводили прямо в разгар схватки у западной стены. Я видела мельком. Это османская школа?

Аль-Хаттаб развернул к ней массивную бритую голову, укрытую высоким тюрбаном с металлическими пластинами. Широкоплечий чернобородый человек с ладонями каменотёса, затянутый в расшитый халат, он смотрелся так, будто минуту назад сошёл со средневековой миниатюры. Посох из сандалового дерева, усаженный кристаллами Эссенции, стоял прислонённый к стене за его спиной.

— Братство Ахль-и хавас, — отозвался он степенно, с негромким восточным выговором, и крупные ладони легли на стол, как два булыжника. — Я учился там тридцать лет, с тех пор как попал в братство мальчишкой. Семья была небогатая: отец клал камень в Стамбуле, мать ткала ковры, и никто из нас не ждал, что в двенадцатилетнем безродном мальчишке проснётся дар.

Он умолк на секунду, собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, голос его стал глуше.

— Случилось землетрясение, и я попытался удержать наш дом. Дом выстоял, а стена чужого дома через улицу осела и погребла под собой соседскую лавку. До сих пор помню, как стоял посреди мостовой в облаке пыли и не мог взять в толк, почему наш цел, а их нет.

Василиса слушала, подперев подбородок ладонью, и зелёные глаза её не мигали.

— После этого братство забрало меня и обучило, в первую очередь дисциплине, — аль-Хаттаб чуть сжал кулак, словно вспоминая давнее ощущение, впечатанное в мышечную память. — Хавас не бьёт первым: он строит и разрушает. Стены, крепости, мосты, лабиринты. А потом, когда построил достаточно, чтобы понять цену тому, что создал, учится разрушать. Наставники говорили, что я был лучшим учеником братства за поколение, — он провёл большим пальцем по ободу кружки. — В Арбитрах я уже десять лет. Попросился сам, потому что хотел увидеть мир за пределами Османских земель.

— В Ордене Чистого Пламени начинают тоже с дисциплины, — заговорил Дитрих, и в его ровном голосе прорезался непривычный интерес. Ливонец сидел выпрямившись, ладони плашмя на столешнице, и голубые глаза его были устремлены на османа с вниманием, которое командор Ордена проявлял крайне редко. — Вера как основа боевого ремесла. Не догма, а практика, формирующая воина изнутри.