Процесс был кропотливым и монотонным, если не сказать нудным, но никто не жаловался. За стенами зала доносились приглушённые стоны людей, которых накрывало ментальным давлением, и этот звук служил мотиватором лучше любых слов.

Примечательно, что, когда я снял крышку и обнажил начинку Маяка, в зале повисла тишина. Тот самый мужчина с татуировками на предплечьях, лучший рунный мастер гарнизона, подался вперёд, замер над конструкцией и долго водил пальцами вдоль серебристых нитей плетения, не прикасаясь, словно боялся спугнуть.

— Да ну к чёрту!.. — выдохнул он сипло и отдёрнул руку. — Гляди, — он схватил за рукав свою напарницу, женщину с коротко стриженными тёмными волосами, и ткнул пальцем в центральный резонатор. — Гляди сюда. Видишь, как он увязан с излучателями? Никогда такого не встречал.

Женщина опустилась на колени, склонилась над конструкцией и принялась считать слои рунного плетения, беззвучно шевеля губами. На середине подсчёта пальцы у неё дрогнули, и она начала сначала. Потом ещё раз. Потом оторвалась от Маяка и посмотрела на меня так, словно увидела впервые.

— Кто это сделал?

— Был один умелец, — выдохнул я. — Увы, его больше с нами нет.

Она открыла рот, закрыла, снова посмотрела на плетение и тряхнула головой, как человек, пытающийся проснуться.

— Кто бы он ни был, это настоящий виртуоз. Мы двадцать восемь лет копаемся в двухслойных контурах и думаем, что это потолок, — тихо сказала она своему напарнику, и в голосе её было столько горечи, что тот положил ей ладонь на плечо.

— Не время для этого, Одиль, — произнёс он мягко и повернулся ко мне. — Скажите, что делать. Мы готовы.

Мари-Луиз, слушавшая наш диалог, произнесла негромко:

— Вы привезли это из Содружества.

— Привёз, — подтвердил я, не отрываясь от работы.

— Знали, что понадобится.

— Предполагал.

— Мои лучшие мастера смотрят на эту штуку, как дети на северное сияние. И вы просто… достали её из ящика. Поделились с нами артефактом, достойным государственной тайны.

Я промолчал. Не из скромности, а потому что подгонка третьего кристалла требовала обеих рук и полной концентрации. Хранительница, впрочем, истолковала молчание по-своему.

— Каждый раз, когда я думаю, что понимаю, с кем имею дело, вы поднимаете планку, — она помолчала, и я услышал, как она сглотнула. — Мой город шестые сутки рассыпается на части, а вы вытаскиваете из рукава артефакт, о существовании которого я даже не подозревала, и собираете его на полу моей резиденции, как мастер, который делал это сто раз.

Я закрутил последнюю скобу и наконец поднял голову. Собеседница смотрела на меня, и в тёмных глазах Хранительницы было больше, чем она хотела показать. Я видел признательность, досаду на собственную беспомощность, злость на то, что чужак делает для её людей то, чего она сама не может. И за всем этим, на самом дне, пряталось что-то ещё — тёплое и уязвимое, что Текумсе-Дюваль упрятала бы под сто замков, если бы заметила, что я разглядел.