Второй офицер, высокий и молодой, с нашивками лейтенанта, переглянулся с соседом и заговорил тише.

За сутки семнадцать гражданских попытались выйти за периметр, трое добрались до стен, одну женщину сняли с внешней лестницы в последний момент. Говорила, что слышала дочь.

Лавалле предложил сдвинуть оцепление вглубь города, создав буферную зону между жилыми кварталами и стенами, а фабрикам заказать паровые сирены для глушения голосов белым шумом на южном и западном участках, где слышнее всего.

— Не идеально, — выслушав решение, заметил капитан с забинтованной головой. — Если бы мы убили эту тварь за стеной…

— Если бы у моей бабушки были колёса, она была бы велосипедом, — хмуро перебил его Этьенн. — Пока не убили, работаем с тем, что есть.

План был толковый, без вспышек тактического гения и неожиданных решений, но грамотный, основанный на знании местности, людей и ресурсов. Именно такой, какой нужен на восьмой день осады — эдакая рабочая лошадка, которая не сдохнет от первых сложностей.

Офицеров Бастиона Советник знал поимённо. Знал их состояние и помнил расход снарядов по секторам, а также количество раненых в последней ночной атаке. За тридцать лет службы такие вещи или становятся базой, или не появляются вовсе.

Любопытно, что эти знания никуда не делись после того, как я прошёлся по его авторитету перед Хранительницей. Другой бы человек на его месте думал в первую очередь о том, как отомстить заморскому наглецу, а этот сосредоточился на работе в попытке доказать, что он чего-то стоит.

Один из офицеров заметил меня в дверном проёме и вытянулся по стойке «смирно». Этьенн поднял голову.

Наши взгляды встретились. В его глазах отсутствовали злоба, обида и попытка угодить. Зато чётко прослеживалась сосредоточенная злость человека, который решил: раз его назвали некомпетентным, он докажет обратное или сдохнет на этом посту, со сломанной рукой, в промёрзшем штабе, над картой, которую знал лучше собственной ладони.

Я кивнул коротко, как равному. Не извинение, скорее признание.

Лавалле кивнул в ответ и вернулся к карте.

В другое время и в другом месте я бы поговорил с ним. Не извинился — извиняться было не за что, всё, что я сказал ему при Хранительнице, было правдой. Семнадцать человек погибли в подвале, потому что он позволил гордости застелить себе глаза и повёл их против противника, которого недооценил и поплатился за это. Эту правду никто не отменял. Зато то, что он делал после, заслуживало другого разговора: как он принял удар по самолюбию и вернулся к работе.

По пути к казарме я отправил трёх вестовых. Первого — к Федоту, второго — к Дитриху, третьего — к генералу Дэвису.