Сигурда она почувствовала за секунду до того, как он заговорил. Шведский кронпринц нёс секиру своего предка Хакона Одноглазого в правой руке, полированное лезвие из Ледяного Серебра тускло отражало свет факела, а левой он поправил ремень рюкзака на плече.

— Ты всё-таки идёшь, — произнёс Сигурд, и в его голосе не было вопроса.

— Мы уже это обсудили, — чуть раздражённо откликнулась Василиса, не оборачиваясь, затягивая пряжки на снаряжении одну за другой, проверяя кобуру с жезлом и каждый подсумок с кристаллами Эссенции.

— Обсудили. — согласился Сигурд и встал рядом, близко, так что его плечо почти касалось её плеча.

Спор между ними состоялся вчера ночью и оказался коротким. И Прохор, и Сигурд отговаривали Василису от участия — риск запредельный: подземные этажи логова Абсолюта, рядом с порталом, в эпицентре некроэнергии. Василиса возразила одной фразой, и оба замолчали, потому что крыть было нечем. План требовал геоманта, сильнее неё с этим даром в Детройте никого не было, кроме Прохора, а он потребуется в другом месте.

Магистром Василиса стала в Угрюме, в тишине, которая наступила после отъезда Прохора с экспедиционным корпусом к Минскому Бастиону. Фимбулвинтер и его хозяин ушли на запад, а Василиса осталась, потому что кто-то должен был держать тыл, обеспечивать стабильность территорий, следить за шахтой, за школой и академией, за тысячей мелочей, из которых складывается жизнь, пока воины умирают на чужбине. Ярослава управляла людьми, Василиса — камнем, и между ними сложилось молчаливое разделение обязанностей, не требовавшее обсуждений.

Решение пройти испытание пришло не внезапно. Эссенции к этому моменту она накопила достаточно, и резерв давно упёрся в потолок ранга, как вода, налитая до краёв. Зелье «Малой смерти» Василиса приготовила сама по рецепту, который Прохор оставил вместе с инструкциями для каждого из своих магов на случай, если они решатся на прорыв в его отсутствие. Типичный Платонов: уехал на войну, но позаботился о том, чтобы дома каждый мог расти без его присмотра.

Барьеры оказались до обидного предсказуемыми. Первый принял облик отцовского кабинета, где князь Голицын снова и снова отказывал ей в академии, в свободе, в праве быть собой, выстраивая клетку из титулов, приличий и политических браков, но образ рассыпался легко, потому что настоящий Дмитрий Голицын уже обнял её, как в детстве, и попросил прощения.

Второй барьер оказался тяжелее: Елена Строганова висела под потолком, прибитая к нему гранитным копьём, и обвиняла падчерицу в своей смерти. Василиса приняла её слова, не отводя взгляда, потому что вина за убийство мачехи никуда не делась, но перестала быть цепью, тянущей на дно.