Рядовой глядел на Платонова, который метался по полю, как дух, и ему казалось, что перед ним разворачивается какой-то древний эпос, сошедший со страниц книги, которую он никогда не открывал. Заклинания мелькали одно за другим: камень, металл, магма, земля. Платонов нырял в грунт и появлялся в другом месте, швырял себя в воздух, отталкиваясь левитацией от металлических обломков, от борта танка, от собственного клинка, воткнутого в мёрзлую землю, и блокировал удары Абсолюта каменными щитами, вырастающими из ниоткуда, и ледяные разряды крошились о гранит, не доставая цели. Платонов был всюду и нигде разом, и Хлад, существо размером с гору, мазал раз за разом, и каждый промах стоил ему ещё одной каменной пасти, вцепившейся в ногу, ещё одного потока магмы по торсу, ещё одной водяной стены, смёрзшейся вокруг суставов.
Вдоль бруствера стихла стрельба. Не вся, Трухляки по-прежнему пёрли, и кто-то работал по ним короткими очередями, но автоматы замолкали один за другим, и солдаты поднимали головы, и лица их, перекошенные минуту назад от ужаса, менялись на глазах. Рядом с Маркусом рядовой из третьего взвода, чьего имени он не знал, стоял с открытым ртом, не мигая. Дальше по линии лейтенант Муньос, тот самый, который минуту назад раздавал затрещины, замер с рукой на чьём-то воротнике и забыл её убрать, глядя поверх бруствера круглыми глазами. Ещё дальше кто-то хрипло выдохнул «Господи, он же его убивает…», и никто не ответил, потому что все смотрели на одно и то же, и все видели одно и то же, и никто не мог в это поверить.
— Матерь Божья!.. — голос Готье дрогнул, и в нём не было страха, а было что-то, похожее на изумление ребёнка, впервые увидевшего, как молния раскалывает дуб. — Маркус. Маркус, ты видишь? Он его бьёт!
Карно видел, хотя хотелось протереть глазами. Горло перехватило так, что ответить он не смог, и только кивнул, и вцепился в автомат покрепче, выпрямившись за бруствером, потому что сгибаться перед тварью, которую вон тот человек на равнине лупит почти в одиночку, было бы позором, которого Маркус не пережил бы.
Руки рядового перестали трястись, и страх, сидевший внутри девятые сутки, сжался в точку и растворился, и на его месте осталось что-то горячее, от чего свело челюсть и захотелось заорать дурниной.
Он не отказал себе в этом удовольствии, и вскоре к нему присоединились другие бойцы. Многоголосый ор стоял над укреплённой точкой, и каждый боец выплёскивал наружу страх и отчаяние, на место которым приходили обжигающая залихватская уверенность, что врага можно разбить, его можно сокрушить. «Это наша земля, и никакая иномировая падаль её у нас не отнимет». Вот, что звучало в этом гремучем крике.