Странные артефакты с городских стен доказали, что умеют крушить скопления его воинов. Снаряды, разносившие лес осколками и пламенем. Машины, изрыгавшие боеприпасы с рунными начинками. Живые научились кусаться и весьма болезненно.

Портал за спиной Хлада, в подвале, стабилизированный его присутствием, пульсировал ровно и глубоко, как второе сердце. Через него придут новые Бездушные. Лес выгорит за день, и к ночи до самого городом останется голое чёрное пространство, непригодное для укрытий, зато пригодное для ускоренного марша.

Осадная тактика себя исчерпала.

Тогда он пойдёт на штурм, личный и окончательный. Хлад выйдет сам, во главе всего, что осталось, пробьёт брешь в стене, через которую хлынет армия, и нанесёт такой урон, после которого город уже не оправится. Больше не станет выжидать, адаптироваться, тратить дни на наращивание численности. Пришло время поставить точку.

* * *

Колонна вошла в Детройт через западные ворота на рассвете, и город встретил их.

Горожане выстроились вдоль улицы, ведущей от ворот к площади Совета, и кричали. Кричали так, что я слышал их сквозь рёв двигателей и грохот гусениц танков, замыкавших колонну. Люди хлопали в ладоши, стучали по стенам, по перилам балконов, по всему, что попадалось под руку, и в криках этих не было слов, только звук — горячий, хриплый, отчаянный звук людей, которым нужно было верить, что победа возможна, и которые увидели доказательство этому в измотанных, грязных, окровавленных бойцах, сидевших на броне и в кузовах грузовиков.

Всем живым необходимо чувствовать, что враг не всесилен. Что его можно ранить, отогнать, побить. Девять дней Детройт жил в осаде, задыхаясь от ментального давления, замерзая под аурой Хлада, теряя людей каждую ночь и хороня надежду вместе с каждым сожжённым телом. Сегодняшний рассвет был первым, когда город мог выдохнуть, и люди выплёскивали это облегчение, как могли. Армию встречали как героев, и я не стал останавливать их, потому что боевой дух стоит дороже боеприпасов.

Бёрка вынимали из машины на носилках. Архимагистр-гидромант лежал без сознания, лицо серое, как пепел, глаза закрыты, а на груди, в том месте, куда ударил некроимпульс Хлада, расплывалось чёрное пятно, похожее на ожог от прикосновения мертвеца. Кожа вокруг пятна побелела и потрескалась, от неё шёл слабый запах, который я узнал слишком хорошо: так пахла плоть, отравленная некроэнергией до клеточного уровня. Дыхание Бёрка было поверхностным, рваным, пульс едва прощупывался, и двое санитаров, снимавших носилки, старались не раскачивать тело.