Подошёл к столу и положил руку на плечо. Феодор вздрогнул и обернулся. В его глазах мелькнул страх, который он быстро попытался скрыть.

— Добрый вечер, господин художник, — произнес я спокойно. — Нам нужно поговорить.

Его дружки тут же напряглись, один из них попытался встать, но я взглядом пригвоздил его на место.

— Что вам нужно? — расслабленно промямлил Феодор, но я видел, как дрожат его пальцы.

— Вернуть украденное, — ответил я, сильнее стискивая его плечо.

Один из его прихвостней всё-таки поднялся и сделал шаг вперёд:

— Слышь, ты кто такой? — пьяным голосом спросил он. — Те чё надо, а? Свали нах отсюда!

— Лучше сядь и прикуси язык, — холодным тоном произнёс я, а затем положил левую руку на стол.

Блеск родового перстня заставил мужчину прижать задницу. Остальные тоже сразу растерялись, когда поняли, что перед ними дворянин. На каторгу явно никто не хотел, а ведь в случае серьёзного оскорбления я мог лично наказать их здесь и сейчас. А уж при попытке нападения никто бы и слова не сказал, если бы я их всех перебил.

Феодор побледнел:

— Что вам нужно? — повторил он уже более испуганным голосом.

— Ожерелье Зориных, — ответил я. — Извинения. И чистосердечное признание. Игра закончена, Иван, ты отправишься в тюрьму.

— Какой Иван? Тебя же Федя зовут, — пробурчал кто-то за столом.

— Значит, с вами он тоже не был до конца честен, — сказал я. — Все фишки сюда, быстро.

Женщины, что сидели рядом с художником, испарились почти сразу, как я подошёл. А мужчины, когда сдвинули все свои фишки к нам, сделали то же самое. Никто из них даже не оглянулся, они растворились в зале так, будто никогда и не сидели за столом с Феодором.

— Как они быстро тебя покинули, — заметил я. — Впрочем, это и к лучшему. Собирай фишки, обменяем на деньги, которые ты мне должен. Где ожерелье?

— Я… я его продал, — выдавил Иван.

— Что ж, придётся вернуть, — сказал я, доставая наручники.

— Вы не имеете права! — побледнел художник и дёрнулся, но я прижал его к стулу.

— Ошибаешься. У меня есть ордер на арест. Советую не делать глупостей, иначе я могу разозлиться и сделать тебе так же больно, как ты сделал моей сестре. Только она испытала душевную боль, а ты испытаешь физическую.

Художник резко заткнулся, будто онемел, и покорно протянул руки. Я защёлкнул на нём наручники. В кассе мы обменяли фишки на деньги, а затем вышли на улицу. Охранники проследили за нами взглядом, но ничего не сказали.

Усадил Феодора на заднее сиденье машины и направился в местное отделение полиции.

— Где ты продал ожерелье? — спросил я.

— В Москве, — сдавленно ответил художник.