Посол вжался в обивку кресла, закрываясь руками. Его била крупная дрожь. Репутация Петра бежала впереди него: стрельцы, плахи, топоры. Этот царь на расправу скор.

— Не губи, Великий Государь! — залопотал он, глотая окончания, быстро растеряв всю спесь. — Не моя воля! Воля Падишаха! Я лишь голос!

— Голос⁈ — взревел Петр. — Так я вырву этот голос вместе с языком! Что ты там про договор пел? А?

Алексей встал у стены, скрестив руки на груди. Он понимал арифметику момента: труп посла равен немедленной войне. Турция такого не проглотит.

— Отец, — голос царевича прозвучал тихо. — Не надо.

Петр дернул плечом. С шумным выдохом он попытался обуздать ярость.

— Говори, — бросил он, не глядя на посла. — Чего вы добиваетесь? Зачем этот скомороший лепет?

Осознав, что костлявая отступила на шаг, турок немного осмелел. Кое-как поправив халат, он сел ровнее, хотя поднять глаза на царя так и не решился.

— Мой повелитель, Султан Ахмед, да продлит Аллах его дни… — начал он дрожащим тенором. — Он считает, Россия нарушила равновесие. Вы забрали Таврику. Забрали степи до Днепра. Это… оскорбление.

— Мы взяли свое! — отрезал Петр. — По праву меча! И закрепили договором!

— Договором… — Посол судорожно кивнул. — Но с кем? С генералом Смирновым. С «Огненным Шайтаном». Мы боялись его, Государь. Видели, как он жег наши крепости, как его железные звери давили янычар. Его слово было законом, ибо за ним стояла сила, неподвластная нашему разумению.

Он наконец поднял взгляд. В темных глазах на миг мелькнула злая искра.

— Но теперь… Смирнов мертв. Весь мир знает. А без него ваши машины — просто груда железа. Без его разума вы — обычные гяуры. Мой повелитель рассудил так: раз Шайтан в аду, значит, Аллах вернул нам удачу. Мы идем возвращать утерянное.

— Значит, решили, что мы ослабли? — Голос Петра упал до зловещего шепота. — Решили, что без одного человека Россия слаба?

— Так говорят, — развел руками посол.

Стоя у двери и слушая этот бред, я ощущал, как давление в котле поднимается до критической отметки. Нас списали в утиль. Списали лично меня. Стратегический гамбит обернулся фарсом: моя гибель, призванная закрыть западный фронт, распахнула ворота на южном.

Отпустишь посла — он примчится в Стамбул с вестью о страхе русских, и янычары оседлают коней. Убьешь — война вспыхнет еще до рассвета, как только труп дипломата не вернется в посольство.

Нужно сломать его волю. Внушить такой ужас, чтобы мысль о Крыме вызывала у него нервный тик. Чтобы он приполз к султану и прохрипел: «Не лезьте к русским!».

Перехватив взгляд Петра, я понял, что мы думаем в унисон. А другого выбора не было.