Пальцы привычно легли на набалдашник трости — гладкий, холодный нефрит в форме саламандры. Лучший фрак, крахмальная сорочка, идеально выбритый подбородок — сегодня я выходил к публике как стратег. Ощущение было масштабным. Так генерал смотрит на полки перед решающей битвой, зная, что артиллерия уже заняла господствующую высоту и снаряды откалиброваны. В голове, подобно хорошо смазанному механизму, прокручивались тезисы предстоящей речи перед Комитетом министров. Аргумент, пауза, демонстрация, ударный финал. Схема простая и надежная.

Граф Толстой являл собой эталон военной педантичности. Медленно проходя вдоль строя из двадцати гвардейских егерей, он инспектировал каждое ружье, заглядывал в глаза солдатам. Ни одна мелочь не укрывалась от его цепкого взгляда. Завершив смотр, граф направился ко мне, похрустывая снегом.

— Экипаж для вас и господина Кулибина готов, — он коснулся треуголки. — Я пойду верхом, у правого борта фургона. Личный контроль лишним не бывает.

Мы с Иваном Петровичем нырнули в темное нутро кареты. Кулибин, облаченный в парадный, видавший виды вицмундир и заметно нервничал. Его взгляд бегал.

— Ну, с Богом, — выдохнул он, едва дверца отрезала нас от уличного шума.

Снаружи раздалась гортанная команда Толстого, продублированная свистом унтера. Экипаж качнуло, полозья скрипнули, и кортеж двинулся. В морозном стекле мелькнула фигурка Прошки, отчаянно машущего нам вслед, пока тяжелые ворота не скрыли его из виду.

Развалившись на сиденье, я наблюдал в окно за слаженной работой эскорта. Егеря шли четкой рысью, держа периметр; Толстой на своем вороном жеребце гарцевал рядом с фургоном. Уголок рта сам собой пополз вверх. Казалось, мы везем казну империи или самого государя. Сперанский с Толстым явно решили сыграть по-крупному, превратив банальную логистическую операцию в политический перформанс. Два десятка вооруженных до зубов профи и личное присутствие графа служили недвусмысленным сигналом: проект находится под протекцией такой высоты, где воздух становится разреженным. Попытаться перехватить нас мог только самоубийца, напрочь лишенный инстинкта самосохранения.

— Мандражируешь, счетовод? — голос Кулибина ворвался в мои стратегические расчеты.

— Есть немного, Иван Петрович. Чисто техническая вибрация перед запуском.

— И у меня поджилки трясутся, — старый механик криво усмехнулся. — Сердце колотится, словно я юнец и к зазнобе под юбку лезу.

Он провожал взглядом проплывающие мимо особняки, укутанные в снежные шапки. Затем повернулся ко мне.

— Ты вот что, парень. Когда выйдешь перед этими павлинами в золоте… забудь про чины. Не тушуйся. Говори про железо. Про рычаги, про шестерни, про то, как металл металл точит. Твое детище само за себя скажет, ему защитники без надобности. Вельможам этим умные слова — что горох об стену, им чудо подавай. А чудо наше — вон, в ящике едет.