Дыхание перехватило, сердце пропустило удар, запуская в кровь лошадиную дозу адреналина. С крыши доходного дома напротив плеснуло огнем. Сухой, хлесткий звук выстрела разорвал морозный воздух, и графа Толстого дернуло в седле, словно от удара невидимым молотом. Его бобровая шапка, пробитая пулей, закувыркалась в сугроб. Любой другой на его месте вылетел бы из стремян, однако граф лишь пошатнулся, восстанавливая равновесие с грацией кентавра. Он медленно повернул голову к стрелку. На побелевшем лице вместо страха проступил звериный оскал, а в глазах зажглось холодное пламя берсерка.

— К бою! — его рев перекрыл шум схватки. — К бою! Спешиться!

Два огромных пистолета прыгнули ему в руки из седельных сумок. Боевой жеребец под ним заплясал, но Толстой держался в седле как влитой, открывая ответный огонь.

— Проснись, Иван Петрович! В пол! — гаркнул я, вырывая механика из ступора.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли: я рванул Кулибина за воротник вниз, вжимаясь в пол. И вовремя. Свинцовый град забарабанил по обшивке, выбивая щепу и звонкое крошево стекла. Окно надо мной брызнуло осколками, осыпая нас ледяной пылью. Снаружи истошно заржала пристяжная, получившая пулю, и экипаж резко клюнул носом, заваливаясь набок. Мир перевернулся. Мы с Иваном Петровичем клубком покатились по полу, путаясь в полах шинелей и собственных конечностях, пока вокруг разверзался филиал ада.

Какофония боя нарастала. Наши егеря, опомнившись от первого шока, начали огрызаться. Затрещали выстрелы, послышались команды унтеров. Парни знали свое дело — использовали туши лошадей и перевернутые сани как укрытия, создавая плотность огня. Воздух наполнился едкой гарью сгоревшего пороха, от которой першило в горле.

Распластавшись на полу кареты, я осторожно приподнял голову, выглядывая в разбитый проем. Картина, открывшаяся мне, не оставляла сомнений в целях нападавших. Толстой, паля с двух рук по крышам, пытался подавить стрелков, его люди отбивались от наседающих с тыла, а один из налетчиков с размаху всадил топор в шею лошади конвоя, перерубая животному артерию.

Но самое страшное происходило в центре. Основная ударная группа, с десяток дюжих молодчиков с ломами и топорами, полностью игнорировала перестрелку. Наплевав на свистящие вокруг пули, они перли напролом к единственной цели. К фургону. К моей машине.

Заворочался Кулибин. Ступор? Как бы не так. Старик, зло кряхтя и матерясь сквозь зубы, с упорством бульдога пытался выдрать из-под сиденья увесистый ящик с инструментами. Он собирался продать наши жизни по максимальному тарифу.