Он смотрел на изумруд в своей руке уже как на живое существо, а не просто кусок минерала.

— А теперь смотри на эту трещинку, — я ткнул пальцем в самый крупный дефект. — Любой мастер скажет тебе избавиться от нее. А ты, Илья, сделай ее главной. Не пытайся скрыть ее, напротив — выведи на нее самую большую грань, площадку. Пусть она станет узором. Паутинкой, пойманной камнем миллионы лет назад. Ледяным пером, вмерзшим в зеленую толщу. Продавай не чистоту. Продавай историю.

Он молчал. Просто сидел, держа в одной руке изумруд, а в другой — два моих «магических кристалла», и тяжело дышал. Его мир, состоявший из простых и понятных правил — «чище, значит дороже», — только что поломался. Я дал ему эдакое тайное знание. И ответственность.

— Иди, — сказал я тихо. — Подумай. Не спеши. Принесешь мне эскиз огранки. Не один. Несколько. И объяснишь, почему ты выбрал именно этот.

Он поднялся, неуклюже поклонился и вышел из комнаты, сжимая в руке изумруд так, будто это было сердце живой птицы.

Дверь за ним закрылась, а я откинулся на подушки, выжатый до капли. Этот урок отнял у меня больше сил, чем целая ночь расчетов. В дверях кабинета вдруг возникла грузная фигура Кулибина. Очевидно, он направлялся ко мне с каким-то вопросом по гильоширной машине, но застал финал нашего разговора. Пусть он и не смыслил в ювелирном деле, зато уловил главное. Он видел горящие, ошалелые глаза Ильи. Слышал обрывки моих фраз про «душу камня» и «скелет». Он, всю жизнь бившийся в стену непонимания, увидел в «счетоводе» нечто — человека, зажигающего в простом мастере огонь познания.

Он хмыкнул, поскреб в затылке, посмотрел на меня с каким-то задумчивым любопытством.

— Опять голову морочишь, — проворчал он, правда беззлобно.

Развернувшись, он так и не задал своего вопроса и ушел к себе, оставив меня одного. Я улыбнулся. Кажется, мой главный урок сегодня услышал не только Илья.

На следующий день черед дошел до Степана. Мой лучший мастер по металлу, бородатый богатырь с руками кузнеца, вошел в комнату с видом победителя, неся на бархатной подушке, как святыню, несколько образцов нового сплава для «скифского стиля». Это было серебро с добавлением меди — его ответ на мои требования создать металл, который хорошо бы поддавался чернению и имел особую твердость. Идеально отлитые и отполированные, пластины отражали свет из окна матовым, чуть красноватым блеском. В его осанке сквозила гордость за проделанную работу, и оттого мне было почти жаль его разочаровывать.

— Хорошо, Степан. Очень чисто, — сказал я, беря одну из приятно тяжелых пластин. — А теперь принеси-ка мне маленький молоточек для чеканки. И шперак.