— Сударыня… простите великодушно… Там… из города прибыли. Из Управы Ремесленной. Вашего гостя требуют.

Элен села в постели, и сонную, уязвимую женщину вмиг сменила ледяная, собранная хозяйка дома.

— Что значит «требуют»? — в ее голосе зазвенела сталь.

— Говорят, «почтительнейше просят», — залепетала девушка. — К экстренному заседанию. Господин старшина Краузе самолично прибыли… и еще двое… ждут внизу.

Стоило мне сесть, как ноющая боль в груди тотчас напомнила о себе. Ремесленная Управа. Старшина Краузе. «Почтительнейше просят». Чего им надо? Дюваль? Легенда о моем «сумасшествии» не сработала, как я рассчитывал. Француз не купился на дешевый спектакль и нанес ответный удар.

— Скажи, что мастер Григорий нездоров и не может принять их, — отрезала Элен. — Пусть изложат свое дело на бумаге.

— Нет, — остановил я ее. — Я пойду.

Она резко повернулась ко мне, ее глаза метали молнии.

— Ты с ума сошел? Ты едва ходишь! Это ловушка, Григорий, ты не понимаешь? Сошлись на нездоровье, мы выиграем время. Воронцов что-нибудь придумает…

— Не придумает, — я покачал головой, пытаясь встать с кровати. Ноги подкосились, и пришлось опереться о резное изголовье.

— Если я спрячусь за болезнь, — я посмотрел на Элен, — то проиграю. Признаю себя и самозванцем. Что может быть нужно Ремесленной управе? Только что-то связанное с моим ювелирным домом. Или с правом вести свою деятельность. А право мне даровал Государь. Значит, я должен идти. Не могу же я за спиной императора прятаться? Ты итак меня приютила, обогрела, — я хмыкнул, заставляя ее чуть покраснеть.

Вся картина разворачивалась передо мной довольно ясно. Даровав мне патент, Государь проявил свою монаршую волю, однако он не собирался становиться моим вечным заступником в цеховой дрязге. Такое вмешательство выставило бы его самодуром и дало козыри врагам, которые только и ждут повода закричать о «фаворитизме» и «попрании законов». Александр даровал мне дворянство в мире ремесленников, но отстоять этот титул я должен сам.

И Цех… Ход Дюваля был гениален. Он не пошел против воли Императора. Он наверняка захочет отобрать мое право на ведение деятельности. Но как?

А ведь на фоне слухов о моем безумии, призыв в «цех» выглядел благородной заботой о репутации петербургских мастеров. Они не бунтуют против царя, а лишь пытаются «исправить ошибку», совершенную по недосмотру.

Но дело было не только в этом. Внутри все кипело. Старик Звягинцев, шестидесятипятилетний мастер, чье имя в том, другом мире, было синонимом качества, пришел в ярость. Поставить под сомнение мое мастерство? Мои руки? Оскорбление. Личное. Навалилась чудовищная усталость. Только-только выкарабкался, а они снова… Не дадут даже вздохнуть. Ну что ж. Поиграем.