— Помоги мне одеться, — попросил я.

Одевание превратилось в пытку, каждое движение требовало неимоверных усилий. Я выбрал самый строгий темный сюртук — никаких щегольских изысков. Элен пришлось помочь мне с шейным платком: пальцы еще не слушались, и проклятый шелк никак не ложился в правильную складку. Ее руки были холодны, она молчала, понимая, что отговорить меня не удастся. Это молчание было полным гнева — на них, затеявших эту травлю, и на меня, идущего в их ловушку. Но я не мог не идти. Я не собираюсь прятаться за юбкой Элен, либо за тенью императора.

Я взял свою новую трость с холодным нефритовым набалдашником. Тяжелое черное дерево служило опорой — теперь это была жизненная необходимость.

— Не спорь с ними, — тихо сказала она, когда я был готов. — Слушай. Они пришли не для того, чтобы услышать тебя, а для того, чтобы осудить. Ищи их слабое место.

Я кивнул.

Внизу, в холле, меня уже ждала депутация. Старшина Цеха, немец Краузе, — высокий, сухой, похожий на старую цаплю, с лицом, на котором застыло выражение кислого педантизма. Он искренне верил в вековые устои, и я для него был живым воплощением хаоса. Двое других не уступали ему в спеси, глядя на меня с плохо скрываемым презрением.

— Мастер Григорий, — проскрипел Краузе, едва заметно склоняя голову. — Наслышаны о вашем недуге. Надеюсь, ваше здоровье позволит вам предстать перед честным собранием?

Первая шпилька. Я оперся на трость чуть сильнее, чем требовалось.

— Для защиты своей чести, господин старшина, я всегда найду силы.

Мне подали строгий деловой экипаж без гербов. Спускаясь по ступеням с помощью лакея, я заметил у кареты двух неприметных мужчин в серых сюртуках. Волки в овечьей шкуре. Мои «секунданты». Государевы люди? Наверняка, люди Воронцова.

— Они будут ждать снаружи, — сказала Элен, провожая меня взглядом. — На всякий случай.

Я забрался в темное, пахнущее кожей нутро. Дверца захлопнулась, отрезая меня от света и тепла. Экипаж тронулся, унося меня в логово врага, где единственным моим оружием оставались разум и упрямство старого мастера, который не умел проигрывать.

Зал заседаний Ремесленной Управы был наполнен застарелым табачным дымом. Мрачное, обшитое темным дубом помещение напоминало зал суда инквизиции. Сквозь высокие пыльные окна едва пробивался солнечный свет, и в этом полумраке лица старейшин за длинным столом казались высеченными из дерева. Со стен с укоризной взирали потемневшие от времени основатели Цеха в строгих напудренных париках, которые уже давно вышли из моды.

«Живые ископаемые», — мелькнула злая мысль. Хранители традиций, замшелых, как камень в старом колодце. И в их тихую заводь бросили меня.