Меня усадили на отдельный стул в центре зала, точно подсудимого. Напротив, во главе стола, восседал старшина Краузе. Рядом с ним, в позе прокурора, стоял Дюваль с самодовольной улыбкой на холеных губах. Он явно наслаждался моментом.

Заседание началось. Дюваль говорил долго, витиевато, умасливая речь французскими словечками.

Как я и предполагал, на меня подали жалобу. Кляузу. Жалоба Дюваля превратилась в мастерски срежиссированный спектакль.

Он начал с похвалы, расписав мой «несомненный природный дар». Упомянул печать для Государя, назвав ее «истинным проблеском гения». Старейшины неодобрительно закряхтели, но Дюваль поднял руку, призывая к тишине.

— Однако, господа, — его голос стал скорбным, — одного проблеска мало, чтобы осветить весь путь. За гением должно следовать искусство. За дарованием — труд и подтверждение мастерства. Которого мы, к глубокому нашему сожалению, не наблюдаем.

Сделав паузу, чтобы яд впитался, он подал знак. Помощник вынес на бархатной подушке два предмета. Слева лежала изящная брошь в стиле ампир, его собственная работа — гирлянда из крошечных бриллиантовых роз, безупречная, холодная и абсолютно безжизненная. Справа — один из моих браслетов в «скифском стиле», «Змеиное Кольцо», с его грубой фактурой и огромным, мутным хризопразом.

— Вот, господа, — Дюваль указал на свою брошь. — Вот искусство! Гармония, чистота линий, просвещение! Работа, достойная украсить двор первой столицы мира, Парижа!

Старейшины одобрительно загудели. Я еле удержался, чтобы не выругаться. Первая столица? И «наши» еще поддакиают франку.

— А вот… — его палец с преувеличенным омерзением коснулся моего браслета. — Безусловно, в этой… вещи… есть своя первобытная прелесть. Возможно, она нашла бы своего ценителя на ярмарке в Бухаре или среди степных князьков. Но мы говорим о вкусе просвещенной столицы Европы! Скажите мне, господа, мы Европа или мы Тартария?

Удар пришелся в самое больное место русского дворянства и мещанства — их рабское преклонение перед всем французским. Мой стиль, попытка найти русскую идентичность в искусстве, была представлена как варварство, шаг назад, в азиатскую тьму.

Я попытался возразить, заметить, что красота бывает разной, что сила — тоже эстетика.

— Мэтр Дюваль, странно слышать о Тартарии от человека, чьи предки еще недавно считали мытье признаком дурного тона…

— Позволим, непременно позволим вам высказаться, — тут же прервал меня Дюваль с улыбкой, не давая закончить. — Но сперва мы хотели бы услышать еще одно мнение.

Он нанес третий, самый подлый удар.