Юридически все было безупречно. Они не пошли против воли Императора, просто «проверяли» ее исполнителя.

Ловушка захлопнулась.

За окном скрипнули полозья проезжающих саней, где-то в углу один из старейшин шумно высморкался в клетчатый платок. Приговор вынесли. Теперь оставалось лишь объявить условия казни. Опираясь на трость, я чувствовал, как под строгим сюртуком противно взмокла рубашка.

Дюваль наслаждался своей ролью. С театральной медлительностью он подошел к резному шкафу, извлек оттуда плоскую шкатулку, обитую потертым темно-зеленым бархатом, и водрузил ее на стол прямо передо мной.

— Итак, условия нашего… дружеского состязания, — он обвел зал торжествующим взглядом. — Дабы ни у кого не возникло сомнений в беспристрастности, Управа выбрала для работы материал исключительного качества.

Он откинул крышку. На выцветшем шелке, в глубоком гнезде, лежал камень. Сардоникс. Идеальный. Размером с крупное перепелиное яйцо. Один взгляд на него — и ювелир во мне на мгновение заставил забыть обо всем. Три идеально ровных, параллельных слоя: верхний — молочно-белый, чистый, как первый снег; под ним — теплый, медово-оранжевый; и в самом низу — густой, почти черный, кофейно-коричневый.

Я на автомате начал прикидывать варианты. Гладкий, «цивилизованный» камень… но эти слои! На них можно сыграть. Белый — снег на вершине кургана. Оранжевый — отблеск костра в ночи. Черный — тьма степи. Вырезать морду волка. Или грифона, терзающего змею. Да, грифон — идеальное решение. Крылья на белом слое, мощное тело — на оранжевом, а из темной глубины сверкают глаза, инкрустированные крошечными рубинами… Я уже видел эту вещь, ощущая ее дикую, первобытную энергию.

— Камень, достойный руки великого мастера, — произнес Дюваль. Его голос вырвал меня из размышлений. — Надеюсь, наш молодой коллега оценит выбор. Что до темы, — продолжал он, упиваясь своей властью, — то, дабы наш молодой коллега мог проявить все свое знание классических образцов и доказать, что он достоин стоять в одном ряду с великими мастерами Европы, Цех предлагает ему тему, воспетую самим Рафаэлем и Рубенсом. «Суд Париса».

Удар. Под дых. Мои планы, грифоны и волки разлетелись в пыль. «Суд Париса». Приторная, выхолощенная, академическая чушь. Три голые бабы, пастух-идиот и яблоко. Он заставлял меня, создателя «скифского стиля», вышивать гладью на батистовом платочке. Меня загоняли на его поле, в мир жеманных богинь и слащавых пастушков.

По залу пронесся одобрительный гул. Я окинул взглядом собравшихся. В дальнем углу, у двери, стоял Илья. Моего ученика, очевидно, послала Варвара Павловна с подачи Элен. Он, как никто другой, понимал, на какую каторгу меня обрекают: видел сложность камня, слышал тему. Когда один из наблюдателей грубо оттеснил его плечом, Илья даже не пошевелился, его полный ненависти взгляд был прикован к Дювалю. Рядом с ним, с бесстрастным лицом, скрипел пером в конторской книге поверенный Элен, методично записывая каждое слово. Не знаю, на кой-тут этот поверенный. Может, чтобы потом донести до Воронцова все подробности?