— Срок — две недели, — объявил Дюваль.

Я не выдержал.

— Две недели на такую работу? — голос прозвучал хрипло, однако его услышали все. — Господа, это издевательство. Даже здоровый мастер не управится в такой срок.

— Вы отказываетесь? — тут же вцепился в мои слова Дюваль.

— Я констатирую факт, — спокойно ответил я. — Впрочем, раз уж Цех так высоко оценивает возможности своих мастеров, я не смею спорить.

Мой дерзкий выпад достиг цели: несколько старейшин недовольно заерзали на стульях. Дюваль на мгновение помрачнел, однако тут же взял себя в руки.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Значит, две недели. Работа будет вестись в отдельной мастерской при Управе, под неусыпным надзором двух почтенных наблюдателей. Дабы, — он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза, — ни у кого не возникло и тени сомнения, что сей шедевр будет создан рукой самого мастера, а не его способных учеников.

Полная изоляция. Психологическое давление. И постоянный контроль.

Черт с вами. Я сделаю это. Создам создам шедевр, который войдет в учебники. Шедевр, который заставит их подавиться собственной желчью.

Заметив, как изменилось мое лицо, как в глазах вспыхнул опасный огонь, Дюваль нанес последний, сокрушительный удар. Ему нужно было мое унижение. Здесь и сейчас.

С ядовитой, сочувственной усмешкой он сказал:

— Что же вы медлите, мэтр? Или вы уже сейчас готовы признать свое поражение? Быть может, вы желаете опробовать инструмент, дабы убедиться, что камень не слишком тверд для ваших… нежных рук?

Он взял со стола, где были разложены инструменты для экзамена, новый, идеально заточенный штихель — тонкий стальной резец с деревянной рукояткой, похожей на гриб. И протянул его мне.

Медленно, стараясь придать движению уверенности, я протянул руку. Взял штихель. Гладкое, отполированное тысячами прикосновений дерево рукоятки легло в ладонь. Привычно. Родно. Мастер во мне мгновенно оценил инструмент: сталь хорошая, заточка идеальная, под острым углом. Для верхнего, белого слоя сардоникса подойдет идеально, хотя для вязкого нижнего… Я уже начал выстраивать технологический процесс, когда попытался сжать пальцы в ту стальную, несгибаемую хватку, которой славился старик Звягинцев.

И пальцы не послушались.

Все началось с легкого, почти неощутимого зуда, пробежавшего по нервам от плеча до самых кончиков пальцев. Мышцы отказались замереть, зафиксироваться. А потом я увидел мелкую, предательскую, омерзительную дрожь на кончике идеально заточенного стального лезвия. Это была не та грубая тряска, что заметил бы всякий, а едва уловимая вибрация, знакомая каждому хирургу или ювелиру. Та самая вибрация, что на сардониксе даст «бороду» из микросколов. Та, что превратит шедевр в поделку дилетанта.