– Надь, дай денег. – Ни здрасьте, ни до свидания. Голос Алисы, прозвучавший из глубины комнаты, был требовательным и лишённым всякой вежливости. Я что, на банкомат похожа? Железный и бессловесный, выдающий купюры по первому требованию?

– Сколько? – спрашиваю на автомате, как привыкла, но сегодня я почувствовала, как противно мне это «Надь» от семнадцатилетки, и как омерзителен мне этот её чуть ли не командный крик из комнаты. Даже не удосужится попросить подойти, задницу поднять, чтобы изобразить хотя бы подобие уважения.

– Тыщу.

– Ничего себе! А что не десять? Я позавчера только давала две. Не жирно ли? – Я взорвалась, не кричала, но ответила довольно грубо. А как тут иначе, если каждый в этой квартире ждал от меня одного – денег.

– Так и скажи, что тебе жалко, – буркнула из комнаты Алиса, и в её голосе сквозило такое пренебрежение, такая уверенность в том, что я ей обязана деньги выдавать по первому пуку, просто потому что она такая распрекрасная. Я, а не папаша её родной! Меня прямо затрясло.

Жалко! Так и есть! Жалко отсыпать тысячи, заработанные трудом, дармоедам, которые меня ни в грош не ставят!

– И на что же тебе? – спросила я, хотя никогда раньше не спрашивала. Сама назначила себя обязанной, хотела доброй мачехой быть. А всё наоборот получилось.

– В смысле? – тон голоса такой, будто я, челядь, посмела госпоже задать неуместный вопрос.

– В прямом, – отвечаю тем же тоном, чувствуя, как злость поднимается волной, захлёстывая меня с головой. Эта нахалка смеет так со мной разговаривать?!

Меня раскочегарило так, что спичку поднеси, всё взорвётся. Я её с пяти лет ращу, с тех самых пор, как её мамаша свалила с новым мужем в Италию на ПМЖ, а ничему я её не научила. Ни уважению, ни трудолюбию, ни совести. Она за свои годы даже на подработку ни разу не устроилась, да и стремления не было ни малейшего. Да когда мне было её учить, если я всё время на работе? Или, может, папаша её чему-то смог бы научить? Его самого учить надо, да только уже бесполезно. Или бабуля? Бабуля может научить только манипулировать и притворяться, ничему более. Да у Алиски у самой не было ни стремления, ни желания ни к чему!

У меня глаза сегодня открылись. Прозрение случилось. Очки стёклами внутрь и всё тому подобное. Если худо-бедно я могла ещё смирится со своим положением жены-добытчицы, мужем-бедосей и падчерицей с подростковыми заскоками, то с изменой нет!

– Не поняла-а-а.? – В голосе Алисы прозвучало недоумение, смешанное с надменностью.

– А я поняла, деточка, что ты обнаглела. Ты в раковину давно заглядывала? Ждешь, когда чистые тарелки кончатся? Или тут слуги есть? – Я указала на гору посуды, и мой голос звенел от негодования.