– Гражданин, соблюдайте порядок. Здесь вам не базар. – Голос дежурного был ровным, но в нем чувствовалась стальная нотка. – Вы кто будете?

– Я ее сын! Григорий Меньщиков! И я требую немедленно отпустить мою мать и арестовать эту… эту… – он запнулся, ища подходящее оскорбление.

– Ваша мать, Меньщикова Ольга Михайловна, задержана по подозрению в нарушении общественного порядка и попытке порчи чужого имущества, – спокойно произнес дежурный, откладывая ручку. – А гражданка Надежда Васильевна является потерпевшей.

Григорий опешил. Он явно ожидал совсем другого расклада. Его взгляд заметался между мной, матерью и дежурным.

– Потерпевшей?! Да она же… она же… Мама?! – он снова запнулся, не находя слов, красноречиво и вопросительно взглянул на мать. Баб Оля только хмыкнула и демонстративно отвернулась. Я заварила кашу, а ты расхлёбывай. Её девиз по жизни.

– Можете просмотреть запись.

Григорий подошёл к монитору. Я с наслаждением наблюдала, как его лицо наливалось багровой краской, от ушей до подбородка. А потом бледнело, аж до синевы губ. И как весь он скукожился от стыда. Ха-ха, так вам и надо, парочка идиотов.

– Дело открывать будем? – спросил дежурный.

– Будем-будем! – вякнула со своего места баб Оля. Похоже, не совсем понимая, что произошло.

– Мама, прекрати! Не будем! Поехали в травмпункт. Ты меня под монастырь подведёшь, мама, – шипел он сквозь зубы, пока пытался поднять её, сопротивляющуюся, с сиденья, чтобы трусливо ретироваться восвояси.

– Извините, по вашему заявлению нет состава преступления, – ответили ей. – Это вопрос к вам, Надежда Васильевна, заявление на Меньщикову Ольгу Михайловну будем писать? Данной пожилой гражданке грозит штраф или общественные работы, плюс компенсация вам ремонта и морального ущерба, это уж если вы в суд соберетесь.

– Нет, пожалуй, не будем, – снова великодушничаю. Уж если в этот раз у четы Меньщиковых с Эдиповым комплексом размером со Вселенную ничего в башках не ёкнет, тогда уж точно засужу за все грехи. С них достаточно будет остаться без квартиры, потому что, как ни крути, придётся её продать.

– Прошу покинуть участок, мадам, – дежурный обратился к баб Оле, которая всё ещё рассиживалась, гордо вскинув подбородок.

– Мама, пошли! – Григорий почти завыл.

– Я буду жаловаться в профсоюз! – вдруг выпалила она, наконец, вставая.

Мне в какой-то момент даже стало жаль её. Деменция и слабоумие беспощадные вещи. Да и не приходят они просто так. Скверный характер, отсутствия полезных привычек, нежелание учится новому, и быть в «сознании», а не в вихре собственных фантазий – прямой путь к ним. Представить страшно, как Григорий с ней в не столько далёком будущем намучается. Вовремя я соскочила, как бы эгоистично это не звучало.