Он выходит из своей комнаты. На нём чёрная футболка, обтягивающая рельеф плеч и груди. Эти плечи я видела каждый день. Они чинили дверь, собирали кроватку, держали на себе Марка, помогали во время его первых, неуверенных шагов. Они стали частью пейзажа моего мира. Твёрдой, незыблемой частью.

Он не смотрит на меня. Подходит к дивану, берёт первую футболку из стопки, аккуратно сворачивает её ещё раз и укладывает на дно рюкзака.

— Я уезжаю, — выносит решение ровным голосом, без интонации. Как доклад о погоде. Но в двух словах — приговор всему, что было построено за этот год.

Сердце не замирает, делает один тяжёлый, гулкий толчок, словно падающий в пустоту молот. Вот и всё. Катализатор извлекают. Реакция завершена.

Я киваю. Что ещё мне остаётся? Я готова к такому финалу, знала, что он наступит. Мы оба знали.

— Завтра утром, — продолжает он, укладывая джинсы. — Прямой рейс. Квартиру на первое время мне дали. Служебную.

— Хорошо, — слышу свой голос. Он звучит так же ровно, как его. Я умею держать лицо. Научилась. — Марк… будет скучать.

— И я, — коротко бросает он. Пальцы на секунду замирают на ткани. — Я буду звонить. Если не возражаешь.

— Конечно, — а в голове проносится: «Зачем? Чтобы растягивать боль? Чтобы слушать, как мой сын будет лепетать «папа» в трубку человеку, решившему, что его место — где-то ещё?»

Он застёгивает рюкзак. Звук фастексов — резкий, сухой, окончательный. Потом поворачивается ко мне. Лицо — гранитное изваяние. Но в глазах вижу бурю. Неистовый, яростный шторм, бьётся о ледяную стену самоконтроля.

— Инна, — моё имя снова звучит как пароль. Код доступа к чему-то, что он годами держал под замком. — Мы не разводимся.

Я моргаю. Не понимаю.

— Что?..

— Всё, как решили раньше. Брак по-прежнему остаётся в силе. Формально, юридически — как угодно. Если захочешь его расторгнуть, тебе придётся самой писать заявление. Я подпишу. Но сам … Никогда.

Он делает шаг ко мне. Всего один. Но расстояние между нами вдруг сокращается до сантиметров. Я чувствую тепло, исходящее от него, запах мыла и запах дома, нашего общего быта.

— Почему? — мозг отказывается обрабатывать информацию, в которой его нет рядом.

— Потому что я не могу, — впервые за весь год слышу в его голосе трещину. Небольшую, но глубокую. — Не могу поставить подпись под тем, чего не чувствую, а я чувствую, что люблю тебя.

Случилось! Улыбаюсь, хоть душу сжигает горечь. Его слова о любви не из романтического фильма. Он говорит, как человек, делающий тяжёлое, но необходимое признание. Словно выкладывает последнее, самое опасное доказательство. Хочу услышать его ещё раз.