Весь его вид кричал: «Слава Бездне, вы пришли! Я всегда болел за вас! Клянусь маминой шубой, только за вас!»

— Проша, — узнала Ксения и чуть приподняла бровь. — Фамильяр покойного графа. Как трогательно. Охотники таскали его на поясе, будто брелок.

— Ага, — я присел на корточки и посмотрел зверьку в глаза. — Выжил, значит, пушистый. Везучий ты парень.

Соболь закивал так энергично, что с ушей полетели брызги. Лапки заработали еще жалобнее. Дай, мол, вкусняшку, добрый волк, я хороший, я свой.

Что-то в этих глазках-бусинах мне не нравилось. Слишком осмысленно попрошайничал. С другой стороны, после Охотников, гранаты и купания в луже осмысленным станет кто угодно.

За моей спиной снова застонала дверь подвала. Призрачные лозы на металле шевельнулись, потянулись к пролому в крыше, к дождю, к небу.

Изнутри, глухо, сквозь сталь и биоэнергию, донесся импульс. Сонный, капризный и до боли родной:

«Яри-и-ик… а чего у нас так холодно? Игорек на дверь жалуется, почему она такая невкусная? »

Я выдохнул и почувствовал, как впервые за эту ночь отпускает.

— Не грызи дверь, Мелкая, — крикнул я. — Сейчас открою.

«А завтрак будет?»

— Будет.

«А этот мужик с вами кто такой? Он тоже будет есть? Если что, я делится не буду!»

Мужик? Мы с Ксенией переглянулись. Соболь у наших ног почему-то перестал попрошайничать и очень медленно, очень аккуратно попятился за обломок колонны.

Дождь продолжал хлестать через дыру в потолке, деловито смывая с пола кровь, копоть и остатки моего терпения.

Из-за баррикады рухнувших шкафов, лязгая колесами по битому кирпичу, выкатился дед Корней. Коляска потеряла половину краски, сам дед приобрел ровный слой копоти, а на его коленях уютно дымилась двустволка.

Я принюхался и навострил уши. Пульс у деда ровный, аура целая, ребра на месте. Живой, чертяка.

— Докладываю, Альфа, — Корней подкатил ближе и сплюнул каменную крошку. — Потери среди личного состава: ноль. Ущерб: фасад, половина холла и оранжерея. Девки твои сидят в бункере, целы, только Валерия ругается, что ей эксперимент сорвали. Ругается, значит, здорова.

— А консервы?

— А консервы огребли, — дед оскалился с мрачным удовольствием. — Лера одного кислотой умыла, аж броня зашипела. Землекоп зеленый второму подкоп под ногами устроил. А я третьему в визор килограмм вольфрама всадил. В упор. В восемьдесят четвертом под Выборгом мы такие черепушки на счетчик брали.

— Я про консервы из холодильника, ну ладно… Визор выдержал?

— Выдержал, зараза, — Корней с досадой погладил дробовик по стволам, как обиженного пса. — Но осадочек у него остался. Трещина во всю морду. Пусть теперь мир через паутинку разглядывает.