'Раскудрявый, клён зелёный, лист резной,

Я влюблённый и смущённый пред тобой…'

Антонина Никифоровна смотрела на прокат Соколовской и с трудом сдерживала слёзы. А ближе к концу проката и вовсе зашлась плачем.

— Ты што, Никифоровна? — спросил Ельцин, похлопав Антонину Никифоровну по спине. — Успокойся. Музыка сильная, понимашь. И девочка танцует хорошо.

Антонина Никифоровна подняла голову и увидела Валентина Петровича, который с пониманием смотрел на неё и тоже незаметно смахивал слезу, смотря на прокат Соколовской. Рядом с ним сидела группа поддержки Людмилы Хмельницкой. Но сейчас они хлопали Соколовской! Причём было видно, что хлопали, взведённые эмоциями, вызванными прокатом фигуристки.

Во второй половине проката Соколовской зал встал. Люди не могли сидеть. Марина полностью завладела ими, и когда закончила прокат, остановившись в финальной позе, закрыв лицо, как будто выражая вселенскую тоску по потерянному войной будущему, люди продолжили хлопать, отбивая такт, а потом резко остановились. С десяток секунд царила полная тишина. Сотни людей стояли в тишине и боялись шелохнуться, чтобы не потревожить её и не смыть впечатление от проката. Чтобы не исчезло то впечатление от высокого искусства, которое на долгие годы словно отпечатывается в памяти.

— Это гениально, товарищи, понимашь… — в абсолютной тишине громко сказал Ельцин, и тут зал разразился неистовыми аплодисментами и криками восторга. Кричали все. Кричали Ельцин и Соколовский. Кричали Каганцев и Петров. Наделённые властью и полномочиями люди, сбросив шелуху, стали обычными людьми с обычными чувствами, которые Соколовская мастерски всколыхнула.

Не кричала только Арина Стольникова. Она смотрела на прокат Соколовской и понимала, что именно сейчас она, олимпийская чемпионка, проиграла с вероятностью ста процентов. Это даже без вариантов. Прыгни она сейчас хоть два трикселя и шесть квадов, судьи поставят её под Марину. Потому что они не рискнут пойти против народа. Не рискнут пойти против Ельцина, сказавшего, что этот прокат гениален.

Левковцев с неизменной улыбкой встретил радостную, раскланивающуюся во все стороны Марину, обнявшую его и уткнувшуюся лицом в грудь, и… Тоже неожиданно разрыдавшуюся от избытка чувств, наконец-то пробивших толстую корку льда в душе интроверта. Эта простая человеческая реакция вызвала ещё большую реакцию у зрителей, не прекращавших аплодисменты и приветственные крики.

— Марина, успокойся! Не надо плакать! — утешал Левковцев, поддерживая Соколовскую и помогая ей надеть чехлы на лезвия. — Мариша, радоваться надо! Посмотри, как зрители любят тебя! Ты подняла всех! Ты огромная молодец!