Его губы растянулись в улыбке, но глаза не улыбались.

— Дурочку валяешь? — спросил он лениво. — Дело твое, конечно. Тебе получать.

— До сих пор нет протокола задержания, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало вызывающе. — До сих пор мне не предъявлено никакое обвинение. Очевидно, что прокурор не в курсе происходящего. Нехорошо, гражданин начальник. Перестраивали вас, перестраивали, а воз и ныне там. Я…

— Ты — мелкий сучонок, который лезет туда, куда ему лезть не полагается, — перебил он меня. — Если бы не папа, давно бы уже закрыли… Я тебе сегодня сделал лучшее предложение в твоей никчемной жизни. А ты сидишь и мозг мне сношаешь. Испытываешь терпение. Оно у меня не безграничное.

— Наш журналист Ярослав убит по вашему приказу, — сказал я с плохо скрываемой ненавистью. — Вы связаны с уголовниками, убийцами и грабителями. Да и грузин этих вы же сами… Тоже по вашему же приказу…

Он понимающе кивнул и поднялся со стула.

— Требую поставить в известность о моем задержании прокурора! — крикнул я ему вслед. Он даже не оглянулся.

На место вновь вернулся лысоватый, потеющий и уставший.

— Ты, я вижу, не понял ни хрена, — сказал он с удивлением в голосе. — Такой смелый, что ли? Или думаешь, что отмазывать тебя побегут? Короче… — он порылся в коричневой папке и выудил из нее лист бумаги, исписанный мелким почерком. — Вот. — Он положил лист на стол. — Тебе и писать ничего не нужно, просто поставишь число и подпись. И сразу — вот!

Передо мной на стол лег еще один лист из коричневой папки.

— Подписка о невыезде, — пояснил мой собеседник. — Распишешься и гуляй себе. Еще в кабак успеешь, к девочкам…

— А если не распишусь? — спросил я осторожно.

Он пожал плечами.

— Тогда кабак отменяется, мы с тобой пойдем в другое место, где уже собрались очень нехорошие дяденьки. Очень злые. Они хотят домой, к женам и детям, но пойти не могут. Когда я им скажу, что ты не хочешь сотрудничать и задерживаешь их на рабочем месте… Они будут сильно недовольны.

— Переживу как-нибудь, — беспечно сказал я.

Он был раздражен.

— В последний раз спрашиваю — будешь подписывать?

— Нет, — ответил я.

— Ну тогда пошли, — сказал он.

Меня привели в комнату, побольше предыдущих, с зарешеченными окнами, прокуренную и облезлую. В комнате трое мужчин, все в форме. Усатый, который, кажется. был у них за главного, смотрел на меня с тоской и неудовольствием.

— Че, колоться не хочешь? — досадливо спросил он. — Эт зря. Чистосердечное признание, как известно, смягчает наказание.

— Но увеличивает срок, — пошутил сидящий за столом.

— Бывает и так, — согласился усатый. — Всяко бывает. А тебе, парень, последний шанс, так сказать. Самый-самый последний. Подписывать будешь?