— Товарищ майор! — не выдержал наверху старлей.

— Коваленко, вы на посту или я именно для вас радиоточку изображаю? — ласково осведомился у невидимого часового Попутный. — По прибытии на базу доложите начальству. Полагаю, придется вам ремонтом казарменного санузла заняться. Там у вас дозатор шампуня барахлит, да и биде пора бы поменять.

— Вот сука! — отчетливо сказала Шведова.

— Это ты, девушка, кому? — с любопытством уточнил майор.

— Это я про кур ваших рыбных. Их только собакам бродячим жрать. — Старшина оперлась о винтовку и плечо Торчка, встала. — Так, говорите, пора, товарищ майор?

Они шевелились. Сами. Леха, которого так и кривило набок, коренастый ефрейтор с тяжело набитым вещмешком. Девушка с лицом, вновь опухшим от комаров и слез, которых не замечала. Они ровно три года живут в войне. И еще почти год будут жить. До следующего мая. Если, конечно, доживут.

Майор, не оглядываясь, уходил кромкой болотца. Автомат под рукой, капюшон накинут — вот же гад неутомимый. Вытягивалась цепочка опергруппы. Съехал с обрывчика Коваленко.

Женька ковылял, дожидаясь, когда одеревеневшие ноги оживут. Потихоньку начали гнуться, Земляков догнал скрюченного радиста:

— Лex, давай-ка мне диск запасной.

— Да, товарищ лейтенант, вы и так все у меня забрали.

— Давай-давай, на месте сразу верну. А мне для равновесия пригодится.

К озерцу вышли. Песок под ногами почти ровный, плотный, удобный. Лешка неуверенно оглянулся.

— Да спрашивай, пока никто не слышит, — пробормотал Женька.

— Если как бы представить… Ну, предположить в принципе. Про карточки и заграницы майор загибает?

— В общем-то, нет. Насмешничает, конечно. Но по сути, правда. Только знаешь, счастья нам это изобилие не добавило. Народ недоволен. И тем, что дороговато, и вообще…

— Сажают? Вредителей много?

— Фиг его знает. В смысле, за вредительство уж точно очень немногих гребут. Вот дураков по пьяни, за воровство, за иное жульничество — этих хватает.

— Странно, — сказал радист. — Карточки отменили, жить можно, а не живется. Еще война будет?

— Так, локальные. По окраинам, — Женька вздохнул. — Большая, может, и будет, но в будущем. А ты о репрессированных… Сидит кто из родных?

После паузы Леха пробормотал:

— Если честно, не знаю, товарищ лейтенант. У бати брат был, дядька мой. Комбриг, орденоносец. Сгинул в 38-м. Вместе с семьей. Тетя Вера, сын их, тезка Лешка — на год меня старше. Мы к ним в Одессу в гости ездили. Отец через год письмо в органы написал. Ответили уклончиво — мол, местонахождение неизвестно. Комбрига и неизвестно? Не верится как-то. Может, спросите майора вашего? Он, кажется, все про всех знает.