— Так у тетки Дарьи дочь есть? — опешил я.

— Чего ж ей не быть? — изумился дядя Ермолай. — Вестимо. И тоже Дарья. И внучка Дарья. Да у них все девки в роду это имя носят. А робят ни одна до сих пор не рожала.

— Ну надо же, — не мог скрыть удивление я. — В жизни бы не подумал.

— Дочку ее давно не видал. — Лесовик отщипнул кусочек хлеба и бросил его в рот. — Она еще лет сорок назад в столицу подалась, а потом вроде вовсе в дальние края уехала от греха. Какая-то неприятная история у нее вышла, причем настолько, что аж судные дьяки сюда приезжали по ее душу, только не сыскали никого. А вот внучка, Даренка, и посейчас к бабке наведывается. Той осенью заезжала. Славная такая девчушка, шустрая. И красавица, конечно. Телом крепкая, волос рыжий, глаз зеленый. Небось в городе парни за ней табунами ходят.

— Рыжая — бесстыжая, — пробормотал я. — Так, говоришь, смылась гостья от бабки Дарьи?

— Старая следом за ними прибежала — хмыкнул лесовик. — Минут через пять. Орала на меня, ногами топала, кулаками махала. Хотела, стало быть, чтобы я этих троих закрутил, завертел да на поляну с жертвенным камнем по темноте и вывел.

— Как меня с Маринкой в свое время, — подсказал я, не удержавшись.

— Вот-вот, — покивал дядя Ермолай, который, похоже, ни малейшего стыда за ту давнюю историю не испытывал. — Только шиш! Я ей не слуга, а она мне не госпожа. Надо мной вообще старших нет. Я сам себе хозяин.

— Ясно. Стало быть, из чувства вредности ты этих беглянок самой короткой дорогой к станции вывел? — сопоставив его слова, предположил я.

— Только что билет не купил, — подтвердил лесовик. — А Дарью послал куда подальше. Ишь, взяла моду на меня голос повышать! С тех пор мы особо больше не общаемся. Да она из Лозовки и носу не кажет, за околицу и то не суется. То ли боится, то ли еще чего. Не меня, понятное дело. Кого-то другого.

— Очень интересно, — почесал ухо я. — Очень.

— Хорошо, дом не спалили, — подал голос Родька. — А то приехали бы сейчас на пепелище.

— А как звали гостью, ты, случайно, не знаешь? — поинтересовался я у дяди Ермолая. — Может, обмолвился кто? Они сами или бабка Дарья?

— Нет, — помотал головой лесовик. — Да оно мне зачем? То их дела.

Жаль. Хотелось бы знать, кто это так с моей соседушкой поцапался. Это может быть полезно, ибо еще древние говорили: «Amicus meus, inimicus inimici mei», что означает: «Враг моего врага — мой друг». Захара Петровича Дара по старой привычке кое-как терпела, но со мной такой номер может и не пройти, особенно если я надумаю сюда, к примеру, на все лето переселиться. И вот тут очень бы пригодилась неизвестная мне столичная ведьма, испытывающая к старой стерве глубокую личную неприязнь. Не знаю пока как, но это точно так.