Я краем уха тоже слышал, но без подробностей. В голове всплыли аулы, которые мы видели, и лица тех, с кем недавно резались в балке. В Петербурге, видно, решили самых непримиримых с мест просто переселить — к единоверцам, куда подальше.
— А теперь, — продолжал дед, — говорят, целыми аулами сниматься будут.
У кого лошади да бараны — тому проще: загрузил пожитки и погнал стадо. А у кого коровы, земля, сад, да хозяйство большое — тот будет верещать до последнего. Да только все равно погонят, коли решат.
— И что, всех выгонят? — спросил я. — Прямо вот так?
— Да кто их разберет, — дед дернул плечом. — Газеты одно пишут, в канцеляриях другое, а на месте третье выходит. Но одно знаю: коли кого переселяют — значит кому-то место освобождают. А в землю эту и свои, и чужие вцепятся. Не спокойно будет, Гриша. Сразу тебе говорю.
— Так что, хлопец… хай пока у нас тихо. А там Бог даст — сладится.
У меня в голове сложилась картина: новые войска, новые начальники, злые горцы, которых гонят, купцы и дельцы, что на всем наживаются. И где-то рядом — наши яблоневые сады и амбар, о котором я пока только мечтаю.
— Пойдем домой, — сказал я наконец. — Сладится.
— Пошли, казак, — усмехнулся дед и легко хлопнул меня по плечу.
Шашка на боку глухо качнулась, напоминая: теперь за каждый шаг отвечать придется по-взрослому.
Дома нас уже ждали.
Аленка давно убежала хозяйством заниматься. Сейчас с порога глянула на мою шашку, и искренне улыбнулись.
— Ну, казак Григорий Матвеевич… поздравляю, — только и сказала, сделав учтивый поклон, немного шуточный.
Дед стянул сапоги в сенях, плюхнулся на лавку, потянулся к трубке. Помолчал, пока я умывался, хлебал суп, и лишь потом заговорил — уже по делу.
— Ладно, Гришка, — выдохнул он. — Раз сам наказной атаман тебе бумагу дал, ты теперь, почитай, вровень с казаками становишься. Гляди только — с умом. Все с умом делай, внук.
Дед перевел взгляд на Аслана. Тот как раз входил в горницу, руки о холстину вытирал — видно, слушал снаружи.
— Заходи, джигит, — махнул ему дед. — Разговор у нас семейный будет. Коли ты уже нам человек не чужой.
Мы расселись вокруг стола. Аленка пристроилась ближе к печи, но уши, понятно, на нашей стороне. Машка вообще глазами хлопает, как совенок.
Дед постучал костяшками по столешнице.
— Ты, Аслан, вот что… — начал он. — Не первый день под нашей крышей живешь. В бою с Гришей рядом стоял. Я к тебе пригляделся. Муж ты достойный. Червоточины не приметил. Только время нынче такое: мало шашкой махать да порох жечь — уклад соблюдать надо. А коли ты и вправду осесть на земле этой хочешь, да породниться с родом нашим… вопрос веры во главе угла.