— Кулеш из моей крупы да моего мяса! — закипая от злости прошипел Семен Феофанович. — Вот уж я вам сейчас покажу, как чужое брать, ворье!

— Сейчас разберемся, мастер, не спеши, — поднял я руку, притормаживая его.

Впереди, между деревьями, уже можно было разглядеть пляшущее пламя. Мы стали подбираться ближе и вскоре под старым раскидистым деревом увидели солдатскую палатку, заметно отсыревшую по бокам. Похоже, что стоит она тут уже не первый день.

У костра спиной к нам сидел солдат в шинели. Придерживая котелок за дужку, он помешивал в нем какое-то варево.

Ружья возле него я не увидел. Возможно, лежало в палатке, чтобы на такой погоде не отсырело.

Мы жестами распределились. Туров остается прикрывать, Ленька идет к палатке чуть в обход, а я беру на себя этого повара в шинели.

Солдат у костра ничего не расслышал и не отреагировал, продолжая следить за варевом.

Семен Феофанович снял с плеча винтовку и выбрал позицию шагах в двадцати. А мы с Грековым стали помаленьку подбираться поближе.

Я подходил медленно, держа револьвер в руке. Ставил ноги осторожно, чтобы, не дай бог, под сапогом лед не хрустнул или ветка не треснула. Хорошо, что ветер дул нам в лицо. Так хоть запах не донесет, да и лишние звуки в сторону уйдут.

Когда мне до солдата оставалось шагов пять, Ленька уже подобрался к палатке. Он медленно приподнял край полога и всмотрелся в темноту.

Затем также тихо вытащил из палатки одно пехотное ружье, за ним второе. Положил оба на снег рядом, а потом показал мне жестом, что, мол, второй подельник спит там внутри.

Я выдохнул и сделал еще пару шагов к костру. Солдат-кашевар вдруг напрягся, перестал помешивать похлебку, голова его начала поворачиваться в мою сторону.

Поздно, братец. Еще шаг, и ствол «Ремингтона» уперся ему аккурат в затылок.

— Руки вверх! — приказал я тихо, но твердо. — И не дури, иначе мозги вынесу на раз.

Солдат застыл, поварешка звякнула по котелку и упала внутрь.

— Руки, говорю, подымай! Только медленно.

Он вытянул ладони вверх, пальцы у служивого заметно подрагивали.

— Не стреляйте, ваше благородие, — сипло прошептал он. — Не стреляйте, Христа ради…

— Размечтался, — буркнул я. — Да и какое я тебе благородие? Казаки мы. Давай, голубчик, теперь на колени вставай.

Солдат безропотно подчинился, и я подал знак Турову. Мастер уже через несколько мгновений оказался рядом. Быстрым движением Феофанович вывернул служивому руки назад и прижал его мордой к снегу.

— Тихо лежи, ирод, — процедил он. — А то я тебе сам шею сверну, и пистоль мне для того не надобен.

Я вытащил у солдата из-за пояса нож. Глянул оценивающе — нож был совсем плохонький и я просто выбросил его подальше в сугроб.