Учитель же оставался в Токио, поручив меня заботам Клинков и целиком сосредоточившись на поставленной перед ним задачей. После его слов, что он способен выполнить сложнейшую миссию в одиночку, а три обалдуя в этом непростом деле будут больше мешать, чем помогать, я без малейших колебаний подтвердил свою просьбу и с облегчением выдохнул. Глупо прозвучит, что была какая-то вера в то, что теперь всё будет хорошо. Потому что Учитель обязательно сделает всё так, как надо. Хоть умереть можно будет спокойно…

Сорок семь тяжёлых пехотинцев. И две с половиной сотни асигару, вооружённых до зубов и снаряжённых по люксовому варианту — оказаться перед лицом неминуемой смерти со слабым оружием я не позволил никому и полностью разорил склад на военной базе. Тридцать плазменных винтовок, пять десятков плазменных пистолетов, пара сотен лёгких мин, способных полностью уничтожать МПД любого класса, пилотные и пехотные бронекомбинезоны с тактическими дисплеями и высшим классом защиты данного уровня. Позабавил начальник склада — мало того, что он принял активное участие в разграблении участка ответственности, так этот тип ещё и другим подсказывал, что брать, а что положить на место и никогда к такому не прикасаться. Нисимура Кен оказался одним из ветеранов, что не уходят на покой. Его служение нашей семье продолжалось уже семь десятков лет. Навсегда застрявший на уровне Ветерана, Нисимура даже на девятом десятке лет оставался полным энергии моложавым стариком, нисколько не отстающим от молодёжи по части освоения воинских дисциплин. Даже свою отставку он оформил как службу интендантом и продолжал совершенствовать познания, постигая меняющиеся тактики и вооружение. С учётом опыта, он был самым опытным командиром после начальника клановой гвардии и сразу же после начала войны занял место его помощника, периодически тренируя асигару по собственно созданной методике.

Приземлившись, припал на одно колено и медленно выпрямился, деактивируя шлем и стаскивая его с головы. Дополнительная накладка превращала его в классический самурайский шлем с личиной — на этот раз бесстрастной и человеческой.

Подставив лицо солнышку, я зажмурился и плавно извлёк одати из ножен, перехватывая рукоять левой рукой и воздевая его в небеса.

— Воины рода Хаттори! — обратился я к гомонящей поляне и мысленно выдохнул, увидев что не остался неуслышанным. Весть о моём обращении к ним разнеслась по эфиру, по толпе прошла волна — три сотни человек развернулось в одну сторону и стало продвигаться ближе. Внутренне похолодев, я вдруг понял, что впервые в моей жизни мне надо обратиться к своим людям, воинам, что идут сражаться за Честь и Долг. Что я мог им сказать⁈