— Продолжаю движение, — просипел репликант, поднимаясь.

Автодоктор впрыснул обезболивающее. Сержант взглянул на такблок: оба шустрых корпората, получив по пуле, валялись неопрятной кучей в коридоре.

— Ур-роды, — тихо прорычал Чимбик, перешагивая через трупы.

Боль подстёгивала ярость, вызывая жгучее желание убивать.

В каюту с идиллийкой и окружающими её дефективными дворнягами Чимбик ворвался, словно смерч. И без того одурманенные люди закричали при виде дымящейся угловатой фигуры, без затей пристрелившей не успевшего среагировать охранника.

Крики дворняг лишь распалили ярость репликанта. Окончательно впасть в кровавое безумие Чимбику не дал полученный приказ: не убивать гостей станции. Но «не убивать» не означает «никаких повреждений».

Чимбик зарычал, закидывая автомат за спину. Этот звук привёл людей в ещё больший ужас, заставил в панике метаться по просторной каюте.

Напрасно.

Сержант без труда ловил мечущихся по каюте людей и ломал им конечности, с удовольствием слыша крики боли и хруст костей.

— Вы же любите боль! — рычал он. — Наслаждайтесь!

Искалеченные дворняги выли и стонали, пытаясь отползти от беспощадного репликанта.

Чимбик оглядел их и оскалился.

— Вы ведь прилетели за новыми ощущениями? Я их вам обеспечу.

Наклонившись, он отцепил от пояса медика энергохлыст. Тот, догадываясь, что произойдёт дальше, завыл ещё громче, умоляюще глядя на сержанта сквозь прорези полумаски.

— Приятных впечатлений, — усмехнулся Чимбик, активируя садистское устройство.

Треск разрядов, крики и плач заполнили каюту. Репликант бил покалеченных людей, не обращая внимания на их мольбы и посулы. Это были те твари, что мучили его Эйнджелу. Те, кто наслаждался чужой смертью. Те, к кому вполне могли попасть Талика или её дети. Дефективные твари в человеческом обличье, не заслуживающие пощады.

Они любят смерть? Так она к ним пришла! С дарами!

Лишь когда кровавая пелена спала с глаз, сержант понял, что в какофонии наполнивших каюту криков громче всех звучит голос идиллийки. В охватившем его безумии Чимбик не осознавал, что, калеча и карая мучителей, сам превратился в такового для эмпата. Его ярость выжгла всё, заглушив транслируемые идиллийкой ужас и боль.

Одурманенная, обезумевшая от увиденного и перенесённого, идиллийка рвалась из оков, глядя на Чимбика широко раскрытыми, чёрными от боли глазами. А он чувствовал лишь ярость.

Чимбика словно посыпали льдом. Кровавое безумие отступало от осознания того, что из спасителя он едва не превратился в палача.

— Мэм, — репликант отбросил хлыст. — Успокойтесь.