Она прижала лангрифон, прислушиваясь к внутрикорабельному эфиру. Тишина. Странно. Выходить в эфир самостоятельно она все же не решилась, непонятно что тут происходит, а вдруг ей и ребятам повезло? Вдруг они вытянули джек-пот и волшебный разумный Космический Джинн увидел, что происходит и убил всех одди, а их — оставил в живых и им сейчас нужно только собраться вместе и сесть в свой «пони» и свалить отсюда к пустотникам? А вдруг кто-то из морпехов одди все еще жив и сидит сейчас в засаде, тиская свою гаусс-винтовку? А она такая в эфир на общекорабельной волне выйдет, вот она я, поймай меня если сможешь…
Она облизнула губы. Конечно, никаких Космических Джиннов не существует, особенно добрых. Если и есть чудеса в Пространстве, то исключительно злые. Вот как Бетани Стоун, Кровавая Королева Марса.
Лина оттолкнулась от шкафчика, активируя магнитные ботинки на минимальной фиксации — лёгкий щелчок, и подошвы прилипли к полу. Она шагнула к выходу из отсека, чувствуя, как скафандр тихо шуршит по ткани, облегая тело, словно вторая кожа, — слишком просторный в плечах и бедрах, но подгонка сработала на ура, справившись даже с ее, нестандартной для «одди» фигурой. Дверь — не люк, как на их «пони», а раздвижная панель из матового композита, с сенсорной пластиной сбоку, — отреагировала на прикосновение ладонью: мигнула красным, зажужжала сервоприводом и скользнула в сторону с тихим, извиняющимся вздохом. Ни пароля, ни сканера сетчатки — аварийный протокол все еще действовал, слава пустотникам. Коридор за дверью раскрылся, как пасть забытого туннеля в астероиде: узкий, но не тесный, метров пять в ширину, с потолком, уходящим вверх на два человеческих роста, — типичный одди-стиль, где каждый сантиметр рассчитан на «комфорт планетников», а не на выживание в Поясе.
Красный свет здесь был гуще, насыщеннее, словно кровь, разлитая по венам корабля: он пульсировал из встроенных в потолок панелей, отбрасывая длинные тени от кронштейнов и трубок, что вились по стенам, как вены под кожей. Ни одного жёлтого или зелёного индикатора — только рубиновые блики на металлических поверхностях, где-то в глубине коридора мигал одинокий огонёк, как глаз умирающего дрона. Воздух был таким же стерильным, с тем же озоновым привкусом, но теперь в нём витала тишина — не та, уютная, как в кабине «пони» во время дрейфа, а гнетущая, как вакуум перед разрывом обшивки. Ни шагов, ни голосов, ни даже гула сервоприводов — только далёкий, низкий гул реактора, эхом отдающийся в костях, и редкие щелчки, словно кто-то в пустоте перебирал контакты. Лина замерла на пороге, прислушиваясь: внутрикорабельный эфир в шлеме оставался мёртвым, как обломки Красного Флота, — ни статического шума, ни обрывков команд.