У нас проверяли, чтобы солдаты даже на передовой приводили себя в порядок. Занимался этим Ильин, одно отделение он прямо сейчас заставил мыться в ледяной воде. И так было нужно. У нас говорят, если солдат теряет человеческий облик, то со временем перестаёт вести себя как человек, начинает звереть. А так нельзя, им ещё домой возвращаться.

Пришёл Джамал с канистрой в руках. В ней что-то бултыхалось, похоже, там был спирт. Он открыл крышку, и все сразу унюхали это.

— Солдатам не показывал, а то бы не дошёл, — сказал он с усмешкой и вставил в рот спичку.

— Сходили мы к снабженцам, — добавил Ермолин и хмыкнул. — Позаимствовали, так сказать. А то они развели торговлю на том берегу. Меняют спирт на сигареты.

— Вы уходите? — спросил я.

— Теперь да, — он кивнул. — Особые обстоятельства закончились, командир, теперь у нас своё командование, как и раньше. Но мы хорошо поработали.

— Отлично вышло.

— Если предки позволят — ещё пересечёмся, командир, — сказал Ермолин. — Если меня, конечно, не спишут из-за этого.

Он показал искалеченную левую руку, где не было большого пальца.

— А ты, Джамал? — я повернулся к разведчику.

Когда я к нему обратился, он вздрогнул и выронил спичку. Похоже, уснул с открытыми глазами.

— Буду работать, — проговорил Джамал, чётко выговаривая каждый звук, — как и раньше. Наверное, придётся создавать новую группу, потому что Чана, скорее всего, комиссуют. Этого мордатого тоже, — он кивнул на Ермолина, и тот хмыкнул. — А я один много не навоюю. Но в ряды разведкорпуса Его Императорского Величества, — сказал он с иронией, — много кто желает попасть.

Он взял с тарелки запечённую в золе картошку и начал чистить.

Тут голову поднял командир нарландских штурмовиков — майор Фостер. Он где-то уже выпил, причём крепко, и в тепле его развезло. У него был зам, который всем рулил, поэтому мы пока спрятали офицера здесь, чтобы никто посторонний его не увидел.

Скоро здесь будет много высших офицеров, раз уж мы победили, и каждый скажет, что это его заслуга. Зато если бы мы проиграли, все генералы наперебой бы кричали, что они к этой операции непричастны.

— В этом городе мы будем торчать долго, — пьяным голосом сказал майор, — потому что император, да хранят его предки, — едко произнёс он, — боится собственной армии, и не без причины. Вот и будет нас кидать из одной жопы в другую, чтобы нам было не до мятежа. Пока всех офицеров не положит.

Стало тихо, все посмотрели на него, а потом на офицера-инспектора Кеннета, который поднялся.

Кеннет показал себя с хорошей стороны этой ночью. Он нашёл, где прорывался враг, и удерживал оборону до прибытия наших, поэтому его зауважали. Но такие разговоры — его ответственность.