— Спасибо, Арсений. Подойди, посмотри на него. Отцу только дай поглядеть, а то опять станет спрашивать, хорошо ли укутали.
Иван пропустил это мимо ушей. У колыбели хлопотала пожилая женщина. Она подняла ребенка и передала матери. Мальчик сонно причмокнул, открыл глаза и тут же зажмурился от света. Елена отвернула его от окна.
— Иваном назвали, — сказал царевич. — Иван Иванович.
Он улыбался. Взялся поправить пеленку у сына под щекой, остановился, посмотрел на жену и только после ее разрешения коснулся свертка. Я никогда не видел у него такой осторожности.
Елена передала младенца отцу, придерживая ему локоть. Иван принял ребенка и весь подобрался, стараясь сесть так, чтобы удобно было малышу. Я заметил покров — тот самый, которым я защищал эту чету. В жилах аж кровь застыла. Она покров вокруг колыбели уложила, как оберег какой-то. Неужели они меня считают за какого-то ангела-хранителя? Я взглянул на Елену, та опустила глаза, когда поняла мой немой вопрос. Да уж, только этого не хватало.
— Вот так и сидит, — сказала она негромко. — Позову отдохнуть, а он сперва над сыном постоит. Боится разбудить.
Я посмотрел на Ивана-старшего и улыбнулся. Ребенок лежал спокойно, из пеленок выбралась маленькая рука. Хотелось поднести палец к крошечной ладони, однако я удержался: с дороги, мало ли что осталось на коже. Просто смотрел, пока мальчика снова не уложили.
Елена расспросила о ране и передала благодарность за письма. Потом вспомнила Аксинью.
— Она о приезде твоем слышала. Пошла белье разбирать, скоро вернется. Повидайся, Арсений. Часто спрашивала о тебе.
На обратном пути Иван заговорил о Лукине. Я рассказал, что государь велел прибавить сенокосы и выпас, попросил отпустить к Матвею.
— Поезжай, — согласился царевич. — Погляди, сколько коней на зиму поставить сможешь. Вернешься, вместе о покупках решим. Дворовых кобылиц тоже осмотришь, каких под жеребца оставить.
Я обещал. Дальних поездок по торгам пока сам опасался: рука заживала, а лишний раз испытывать ее в дороге хотелось мало.
Аксинья встретилась возле лестницы. Несла сверток белья и, увидев меня, остановилась. Я подошел, забрал тяжелое, положил на лавку.
Она посмотрела на повязку.
— Люди рассказывали, всю руку залило. Я записку твою читаю — там ехать можешь, здоров. А кто из Пскова приедет, всякий другое прибавит.
— Теперь сама видишь. Заживает.
— Вижу.
Она провела пальцами возле рубца, стараясь не задеть кожу. Я накрыл ее ладонь своей. Аксинья посмотрела мне в лицо и наконец улыбнулась.
— Рада, что приехал. Все хотелось еще спросить, как ты там, а спрашивать было некого.