Серафима услышала своё имя и вздрогнула. Она посмотрела на нас вопросительно, но мы пошли дальше.
— А это Валерочка, — внезапно ткнула пальцем Серафима Григорьевна в окруженного хихикающими санитарками бородатого мужичка в больничном халате. — Валерий — творческий человек, великий музыкант и артист. Наша местная знаменитость. Говорят, сам Кобзон позавидовал его таланту и наговорил руководству про него ужасных вещей. А Валерочка всё так близко к сердцу принял. И больше не может петь. И поэтому теперь он здесь. Бедняжка…
С любопытством я обернулась посмотреть на бедняжку и остолбенела — это был Горшков личной персоной!
Твою мать! Кобзон ему позавидовал!
Эпилог
После прогулки были еще две процедуры, правда недолго. Но умаялась я знатно. Не столько физически, сколько морально. А до вечера ещё ого-го времени. В палате я больше оставаться не могла — Серафима Григорьевна уже задолбала своей болтовней. Просто какой-то поток сознания. Я вышла на открытую веранду, которая летом служила ещё и дополнительным вестибюлем с функцией игровой комнаты. Мне позарез нужно было вдохнуть хоть чуток воздуха и побыть хоть немного в тишине. Не могу здесь больше! Давит на меня вся эта обстановка!
И как только врачи выдерживают этот постоянный гнёт сумасшествия и сами не сходят с ума⁈
Хотя, глядя на большинство докторов в этом заведении, я уже отказывалась понимать, кто из них серьёзнее болен — пациенты или врачи.
Я медленно подошла к затянутой металлической решетке, выкрашенной, как и всё здесь, тёмно-синей масляной краской, и вдохнула свежий воздух из пожухлого от недосмотра палисадника.
Внезапно за моей спиной раздался звук.
Я обернулась и обомлела — на меня смотрело какое-то страшное существо. Рот его кривился в беззвучном крике.
— Тварь! — прохрипело существо. — Ты тварь!
По всей видимости это была-таки женщина. Она тяжело привстала из-за стола и протянула толстые скрюченные пальцы в мою сторону, и я увидела, что на ней женский больничный халат, безразмерный и застиранный.
— Это моё! Отдай!
Я с жалостью посмотрела на её опухшее мертвенно-бледное лицо, узкие глазки-щёлочки, необъятное рыхлое тело, под полтора центнера, сальные спутанные волосёнки.
— Мерзкая тварь! — хрипела она, вращая выпученными глазами. Её рот распахнулся в страшном оскале. — Отдай моё!
Я аж содрогнулась. И принялась оглядываться, где там санитары? Это ж надо было так попасть — нарвалась на буйную.
Стало страшно, вдруг она сейчас бросится и нападёт, а я ничего не смогу сделать с такой-то тушей, да ещё и безумной.
Как назло, вестибюль был пуст. И в прилегающем коридоре тоже было тихо.