Я пораженно молчала. Щеки мои запылали.

И тут послышался сердитый голос Риммы Марковны:

— А кто вам виноват, Элеонора Рудольфовна, что вы всю жизнь как тая стрекоза «лето красное пропела»? — проворчала она, вытирая испачканные мукой руки фартуком.

Элеонора Рудольфовна вздрогнула, но не ответила ничего.

— Своих детей вы так воспитали, что они только о своих желаниях думают, а не о матери! — продолжила распаляться Римма Марковна. — И вот что я вам скажу, Элеонора Рудольфовна! Если бы сейчас они остались тут, но поверьте, ни Ольга, ни Валерий вам на старости воду в стаканах подавать не стали бы!

От такой отповеди Элеонора Рудольфовна обомлела.

— А если не хотите куковать старость в одиночестве, то вот что я вам скажу — вон Светка, ваша внучка единокровная, между прочим, тут, так вы на нее ноль внимания! — Римма Марковна заводилась всё больше. — Занимайтесь внучкой, уделяйте ей время и может быть, что на старости именно она подаст вам этот чёртов стакан воды!

Элеонора Рудольфовна не нашлась, что ответить. Губы её тряслись. По морщинистой напудренной щеке сбежала слеза, оставляя после себя темную дорожку.

Не знаю, до чего мы бы договорились, как вдруг в дверь позвонили.

— Я открою! — из комнаты Грубякиных моментально выплыла Клавдия Брониславовна и помчалась открывать. Меня это изрядно удивило — никогда раньше не замечала за нею такой обходительности.

Тем не менее дверь хлопнула и послышались голоса. Незнакомые голоса.

Буквально минуты через две на кухню вошли люди. Сразу стало тесно и шумно. Высокий сутулый мужчина с вялым подбородком и рыжеватыми усами и бакенбардами, низенький толстячок в великоватом костюме и с толстой папкой в руках, и дородная женщина с подведенным кроваво-алой помадой ртом, сморщенным в куриную гузку.

— Так, а где ваша комната? — задала вопрос женщина Клавдии Брониславовне, не обращая внимания на нас. — И какой там метраж?

Та заюлила с заискивающей улыбкой:

— Прошу Вас, проходите. Проходите! — рассыпалась она мелким бесом. — Видите, как мы скудно живём? Теснота такая. Это Зинаида, моя дочь, а еще здесь живёт её муж, он ударник соцтруда между прочим, сейчас на смене, а ещё живу я и четверо несовершеннолетних детей Зинаиды. И все мы в одной этой комнатушке ютимся. Ужасные условия. Просто ужасные!

Мы переглянулись.

— Комиссия, — одними губами прошелестела Римма Марковна и вытянула шею, прислушиваясь.

Я уже догадалась. Больше ведь некому. Немного напрягал высокомерный тон представителей власти. Они мало того, что не поздоровались, но даже не представились.

Буквально через несколько минут они вышли из грубякинской комнаты, оживлённо переговариваясь.