— Руководству плевать, а мы без рук потом остаемся! — поддержал ещё кто-то (за спинами было не разглядеть).

Послышались опять смешки. Гаденькие такие.

Егоров совсем сник и умолк, собираясь, видимо с мыслями.

— Это кто у нас там такой умный? — поинтересовался Иван Аркадьевич вроде и спокойным тоном, но в зале моментально наступила мёртвая тишина.

Все сидели и втягивали головы в плечи, словно второгодники на контрольной по математике.

— Не слышу! — повысил голос Иван Аркадьевич. — Что, только за чужими спинами можешь права качать? Ещё раз повторяю — кто?

— Ну я! — послышался тот же голос.

— А ты иди сюда «ну я» и тут мне всё в глаза прямо и скажи! — предложил Иван Аркадьевич таким тоном, что народ ещё больше притих.

— И пойду! И выступлю! — к сцене нарочито развязной походкой начал пробираться долговязый детина. Заросший щетиной, с мешками под глазами, он весь был какой-то нечистый, неухоженный.

«Пьет он, что ли?» — подумала я брезгливо.

— Я вот что вам скажу, товарищи! — с вызывающим видом громко начал он.

— Представься сначала! — жестко перебил его Иван Аркадьевич, требовательным тоном.

— Гриша, ­– буркнул тот.

— Нормально представься, — продолжил настаивать Иван Аркадьевич, — ты не на танцах, а на собрании!

— Ну, Григорий Васильевич Наумов. Третья бригада. Мастер-наладчик, — сквозь зубы зло процедил долговязый.

— Что же ты, Григорий Васильевич, сейчас бучу-то поднимаешь, а? — строго поинтересовался Иван Аркадьевич. — Если есть какие претензии, всегда же можно прийти ко мне, обсудить…

— Да ты, Иван Аркадьевич, как начальником великим стал, к тебе и не пробьешься, — нагло парировал Григорий. — Это раньше ты за народ простой был. А сейчас совсем загордился!

— Кхэм, — кашлянул Иван Аркадьевич и на его скулах заходили желваки.

— Так я повторю! Вам там сверху на нас, простых работяг, плевать, вот из-за этого мы потом без рук остаемся!

Зал зашумел.

— Егоров, что ты на это товарищу Наумову скажешь? — задал вопрос Иван Аркадьевич и стиснул карандаш так, что он сломался.

Егоров что-то пробормотал. Уши его пылали. Шум в зале начал нарастать.

Я поняла, что нужно вмешаться. Сейчас или никогда.

— Иван Аркадьевич! Товарищи! — я решительно встала из-за стола. — Мне есть что сказать! Прошу несколько минут.

— Давай, — мрачно махнул рукой Иван Аркадьевич.

Я вышла за трибуну и осмотрела зал. Да, Григорий подложил знатную свинью под репутацию Ивана Аркадьевича. Не удивлюсь, если здесь задействована чья-то рука, того же Альбертика. То-то его нет на собрании, хотя, казалось бы, именно в его интересах сегодня быть. Народ взбудоражен. Люди возмущены и напуганы. Сложно в таких условиях толкать речь. Тем более, такую речь, от которой многое зависит.