Вампирша хотела напомнить, что она всё ещё здесь, но решила не вмешиваться: пусть её, подобно глазам Шойсу, скрывает незримая шаль. Шаль горячего спора. Хотя пыл шёл лишь с одной стороны.

— Испугался, видимо, — с тенью ухмылки ответила северянка.

— Я⁈ Ты выбесить меня решила? Ох, Эрми, я с тебя не слезу с твоим обещанием. Прям готовься.

— Несколько месяцев помучаться, дабы поглядеть, как ты всю жизнь последствия будешь разгребать? Потерплю как-нибудь. Зато потом будет весело.

— Раз так, на привале поработаешь над будущим весельем.

— Тебе надо — ты и работай. Согласна полежать и даже не брыкаться.

— Ну жди тогда. Потом ноги не сомкнёшь.

— Ага… Уже дрожу.

Дальше странники поехали молча. Лошади рассекали шелестящий бурьян, оставляя за собой вихри из взмывавших выше всадников пушинок бодяка. Изредка мимо проплывали рощи и одинокие домики, возле которых высились небольшие сады. Лайле было странно видеть подобное вместо огородов, но ещё страннее думать, что будь она менее привлекательной, могла бы закончить с кинжалом в сердце ещё в усыпальнице, когда из-за дерзкого шлепка по интимному месту осталась с Рэксволдом наедине и дала волю эмоциям. Да и в дальнейшем ходила по крайне хрупкому льду. Спасибо матери за спасительный щит из стройности и красоты. Как говорил отец: «Ты унаследовала от неё самое лучшее». Жаль, что лично в этом убедиться не удалось. Подарив чаду жизнь, Элизабет де’Рон потеряла свою — паривший в небесах мефит тоскливо уркнул.

* * *

Манцинелла — самое опасное из всех деревьев. Млечный сок в плодах, листьях и даже под корой был ядовит настолько, что попавшая на кожу капля оставляла ожог. Это дерево превосходно отражало суть Хризальтеры, изящные руки которой омывала кровь миллионов живых существ. Редкий гость, угодивший на похотливые и жестокие игрища, умудрялся избежать гибели. Умудрялся. Само слово подразумевало мудрость. Вкупе с удачей она давала шанс пройти испытание. Не нарушить установленные правила и победить. Однако нет участи хуже, чем подержать победу в ладонях и упустить её просыпавшимся сквозь пальцы песком.

В ночной тиши раздавался вой султана. Он сидел у трупа дочери. Трогал обезображенные агонией родные черты. Гладил местами посеревшие волосы. Пытался уложить в растерзанный живот истыканные иголками кишки. Словно это могло оживить её.

Хризальтера же улыбалась. Новая игрушка оказалась забавной, хоть и не очень прочной. Но в запасе есть ещё одна. Теперь Каргиб сотню раз поразмыслит прежде, чем слушать голос совести. Порабощённый правитель — всегда триумф.