— Чья ошибка?

— Кравца. Он написал ваше имя, думая, что это поможет ему контролировать дело в нужном направлении. Это не был мой план. — Пауза. — Я не хотел вас в это втягивать.

— Но вы не остановились, — сказала Алина.

— Я не мог остановиться.

— Почему?

Он смотрел на неё. Долго. Что-то в его взгляде было очень тихим.

— Потому что это было справедливо, — сказал он. — Северин разрушил моего сына. Эти люди позволили ему это сделать. Кто-то из трусости, кто-то из равнодушия, кто-то просто потому что так удобнее. — Голос остался ровным, но что-то за ним давило с такой силой, что это было почти физически ощутимо. — Им всем было удобнее смотреть в другую сторону. Пока мой мальчик умирал.

— Саша умер не из-за них, — произнесла Алина тихо.

— Вы не знаете этого.

— Я знаю достаточно, — сказала она. — Я знаю, что Северин написал честный отзыв. Я знаю, что ваш сын был в состоянии, которое требовало другой помощи — не академической. Я знаю, что между отрицательным отзывом на диссертацию и смертью человека — огромная пропасть, и в этой пропасти было много других факторов.

— Вы психолог, — произнёс Щеглов. — Вы говорите то, что говорят психологи.

— Я говорю то, что правда.

— Правда — это то, что его больше нет. — Голос сломался — на полсекунды, едва заметно, но сломался. — А они все — есть. Или были. Продолжали жить, работать, получать зарплату, пить кофе по утрам. — Пауза. — Это несправедливо.

Алина смотрела на него. Думала о том, что сказать человеку, у которого нет слов для его боли — потому что такой боли не должно быть в человеке, потому что она слишком большая, потому что она вышла за все пределы и заняла всё пространство.

— Павел Викторович, — произнесла она. — Это закончится сегодня. В любом случае.

Он смотрел на неё.

— Они едут, — сказала Алина. — Прямо сейчас. Уже близко. — Пауза. — Вы можете сопротивляться. Вы можете уйти — не знаю, получится ли, но можете попробовать. Можете сделать что-то ещё. — Она говорила ровно, медленно, как говорят, когда важно, чтобы каждое слово было услышано. — Или вы можете стоять здесь. Просто стоять.

Щеглов смотрел на неё.

— Зачем?

— Потому что Саша умер, — сказала она тихо. — И никакое количество смертей это не изменит. Вы это знаете. Вы это знали всегда, с самого начала. — Пауза. — Вы делали это не для него. Вы делали это потому что иначе боль не помещалась.

Что-то в его лице изменилось.

Не сломалось — нет. Просто стало другим. Как меняется лицо человека, когда кто-то наконец назвал вещь её именем, и это больнее, чем когда она была безымянной, и одновременно — как-то легче.