телом, сильнее прижалась к нему животом, прикрыла глаза, чуть запрокинула голову и застонала. Рвано и сбивчиво, цепляясь за него. Питер столько раз представлял это – здесь, в обители Пако в окружении десятка ее удешевленных копий, каждую адскую минуту, когда оставался один, что сейчас, когда его фантазии становились реальностью, всего было так мало, будто ему, как изголодавшемуся псу, бросили крошки со стола. В пекло! Он и так терпел слишком долго. – Здесь, – велел Питер, когда за дверью послышался какой-то шум, ее глаза вновь распахнулись, и она попыталась оглядеться. Он избавил ее от рубашки одним рывком, отбросив ту за спину, ее брюки, которые он стянул следом, и белье отправились туда же. Питер подсадил Корнелию на стол, оказавшись между ее ног, скрещенных за его спиной. Он не спрашивал дозволения. Не пытался осторожничать, вся сдержанность, деликатность и учтивость первой близости сломались о слепое желание и нетерпение – он, мать его, так хотел ее, что у него болело в паху. Корнелия держалась за него, когда он потянул ее бедра, но ей пришлось откинуться назад, вцепившись за край стола. Он припал к ее шее, чередуя укусы и поцелуи, такие же откровенные, жадные и грубые, как и его прикосновения, постепенно поднимаясь вверх, пока ее рот не распахнулся под натиском его. Кровь глухими ударами резонировала в висках, приглушая звуки за дверью, прерывистые стоны Корнелии, даже его собственное дыхание. Его ощущения оголились, стали острыми и раскаленными, как провод под напряжением. Питеру казалось, он ощущал каждый дюйм тела, через который проходило ее тепло, в тех местах, где они касались друг друга. Единственным источником холода были ее руки – когда его ладони сжали ее талию, Корнелия вновь схватилась за него с такой силой, словно под ними разинулась пропасть и она боялась упасть. Ее пальцы легли на заднюю часть его шеи, а после сместились на плечи, и Питер подумал, что в тех местах, где они касались его, его тело кололи тонкие невесомые иглы. Питер прикусил мочку ее уха, поймав слабый полустон, и прикрыл глаза. Ему вдруг отчаянно захотелось сказать, как она умопомрачительно хороша, как его сводит с ума один ее запах, но он проглотил эти слова в тот момент, когда они уже почти сорвались с языка. – Сейчас, – вместо этого нетерпеливо, почти яростно вырвалось из него. Он снова потянул ее на себя, вынуждая сильнее раздвинуть бедра, и резко вошел в нее резким, разрушающим толчком. Так… тесно. Всего на мгновение ощущения даже резанули болью, прежде чем его захлестнуло