Правда, сестрёнка выступила демаршем почти сразу! Почти сразу выступила за то, чтобы убрать эту гадость, закрасить, спрятать, ободрать… сразу после того, как я сходил в свой первый поход сквозь нарисованную дверь. Но поскольку сеструха перестала настаивать убрать дверь после того, как я показал ей «Вот кулак, а там лицо, показать, как совмещают?», а я настаивал на том, чтобы не убирать моё художество со стеночки… победило нежелание родителей возиться с красками, чтобы убрать неугодное художество. О том, где я взял иные краски для нанесения дверного рисунка на до меня окрашенную стену, они почему-то не задумались.

— Не уходи… — проговорила Лина, всё также стоя на почтительном расстоянии от меня, в дверном проёме, и словно бы готовая в любой момент бросится бежать, прочь по коридору.

В другую комнату, куда угодно, но только подальше! И спрятаться, забиться в угол… не понимаю, чего её так пугает в этой двери? Или это детская травма? Та, застарелая, когда я первый раз сбежал сквозь угол, в который меня поставили?

Не, не она — она давно уже привыкла к тому, что я хожу сквозь стены. Более того, я её пару раз даже саму водил, пусть не сквозь стену, но сквозь дверь — девчонке было интересно, чем таким занимаются родители за закрытой дверью. Теперь знает. Больше не интересуется.

Не, это определённо не страх пред моей способностью ходить сквозь твёрдую материю! Хм, тогда что?

— Не ходи… — проговорила она вновь, опустив взгляд и начав мять подол своего платьица. — Не надо.

Неужели боится оставаться одна?

— Не волнуйся, я скоро вернусь. — проговорил я, развернувшись к ней и улыбнувшись.

Но не увидев в её глазах хотя бы тени облегчения, подошел к ней поближе, и легонько приобнял. Она вздрогнула. По факту, это первый раз, когда я её вообще так вот обнимаю, мы все же чаще если и общаемся, то сугубо… подушкою по голове! И за всю жизнь тут… я как-то не проявлял раньше к ней никаких откровенно теплых эмоций или действий. Ну, не считая спасения её шкурки от отравления по глупости, да, или там исправления сломанных костей, угу, но это иное.

И она растерялась. Заплакала. И хныча, и канюча, неловко и нерешительно, обняла меня в ответ.

Разрыдалась громче. И тут уже я сам растерялся, не зная, как реагировать на подобный фонтан слёз. Я же… просто её обнял! Просто… как родную! Как обычную девчонку! Что не так⁈ Родители нас вон каждый день обнимают! Тогда… почему?..

Сестрица плакала минут пять, а когда, вроде как, отревелась, и я захотел вырваться из объятьев и наконец отправится в путь, вцепилась в меня мёртвой хваткой, задействовав для этого не только свои детские ручки, но и такие же ножки, и можно сказать — повиснув большим рюкзачком на моём еще боле маленьком тельце!