– Тереза, передайте, пожалуйста, Болте, что я его жду.
Поблагодарив ее кратким «спасибо», Эвелин закрывает дверь.
Когда она подходит ко мне, до меня доносится легкий кремовый аромат ее парфюма. Ее губы расплываются в широкой улыбке.
– Привет, Джессика. Я Эвелин, – говорит она, хотя вчера уже представилась, пусть и мельком.
Она протягивает мне правую руку с поблескивающим обручальным кольцом на пальце, которое стоит явно недешево. Я встаю со стула и отвечаю на рукопожатие. Моя ладонь все еще влажная – я сильно волнуюсь. Я все еще не знаю, что думать об Эвелин, и сомневаюсь, смогу ли вообще пройти через все это. Эвелин выглядит очень опытной, заметно, что она каждый день работает с незнакомыми людьми, у которых случилось что-то плохое.
Женщина обходит стол и кладет на него свой маленький черный блокнот. Когда она садится и берет в руки ту самую светло-коричневую папку, каждая клеточка моего тела напрягается. Эвелин пролистывает несколько страниц и снова откладывает ее, словно заметив мое напряжение. А может, она закрыла папку лишь потому, что уже и так знакома с ее содержимым. Знает то, что я вчера рассказала ее коллегам. И, скорее всего, все остальное, что касается меня и моей насыщенной жизни.
Я меняю позу, мне хочется нарушить молчание каким-нибудь вопросом, но в голову не приходит ничего путного.
– Хорошо, что ты пришла сюда, – говорит она, положив руки на стол и переплетя пальцы.
– Надеюсь, что так, – отвечаю я. Я хочу, чтобы она узнала, что́ он сделал, хочу, чтобы она нашла его и наказала. Это единственная причина, по которой я здесь. Мне нужна уверенность – и чтобы все это наконец закончилось.
Спустя секунду дверь снова открывается, и я слышу за спиной голос комиссара Болте.
– Простите, но эти проклятые бездомные устраивают свои притоны именно там, где они меньше всего нужны.
Я оборачиваюсь и вижу его мускулистую фигуру, черные волосы, зачесанные назад, квадратные плечи и серьезный, колючий взгляд. В моей памяти он был выше, однако с нашей последней встречи прошло уже пять лет. Тогда я была ребенком. Хотя и сейчас, когда мне шестнадцать, они наверняка все еще видят во мне ребенка.
Как только он узнаёт меня, в его взгляде появляется смесь замешательства и удивления. Я непроизвольно касаюсь головы, чувствуя под пальцами миллиметровую щетину и быстро убираю руку. Так и хочется ему сказать, чтобы не смотрел на меня так. Но я ни в коем случае не хочу показаться невежливой. Меня достаточно долго учили принимать то, что происходит со мной. Иногда я задаюсь вопросом, меняется ли характер человека, самая его суть со временем, если он долго подвергается авторитарному воспитанию. Или же эта покорность – в конечном счете лишь приобретенный рефлекс, неосознанное поведение, чтобы защититься от последствий?