— Есть.

— А клубничное?

— И клубничное найдется.

Я для виду кивнул. Ее проснувшееся гостеприимство и рвение увести меня из спальни настораживало все больше и больше.

— Хорошо, — я, вроде бы, покорно направился к выходу из спальни, но, проходя мимо шифоньера, резко остановился и рванул его дверцу на себя.

От неожиданности Ксения, которая буквально не сводила с меня глаз, вскрикнула, а внутри полированного ящика кто-то ойкнул.

— Вылезайте, товарищ кот, — я выпустил из гардеробных недр полуголого (в одних ситцевых трусах) парня, золотистого, как неспелый одуван. С сияющей желтизной пушистой копной на голове, россыпью веснушек на испуганном, немного детском лице.

— В прятки, деточка, играешь? — строго прищурился я на создание примерно лет двадцати от роду. — Или воруешь чего?

— Да вы что, товарищ милиционер? — худой парень смотрел на меня во все глаза, а сам на ощупь выуживал из шифоньера свои вещи (модные брюки в полоску, рубашку в индийский огурец — пижон, однако). — Я так… В гости зашел к Ксюше.

— А откуда ты, голышок, знаешь, что я из милиции? А по гостям ты всегда без штанов шастаешь?

— Да я же слышал ваш разговор, — парень уже застегивал рубаху и косился на раскрасневшуюся Гребешкову. — В шкафу все хорошо слышно. Только пыль нос щекочет. У меня аллергия на пыль, вот и чихнул.

— Паспорт, гражданин, мне свой предоставьте, личность будем вашу от платяной моли по документу отличать.

— Нет у меня паспорта с собой, — растерянно пробормотал «одуванчик», его руки застыли на последней пуговице. — Не имею привычки везде носить с собой такой важный документ. А фамилия моя Воробьев. Борей зовут.

Видок у него был встрепанный, и вправду, как у того воробья, но все-таки говорил он довольно твёрдо.

— Что ж… Боря. На трусах у тебя клейма нет и на груди не написано, что ты действительно Птицын.

— Воробьев…

— Да, конечно… Придется тебе с нами в отделение проехать.

— Как в отделение, зачем? — Боря аж присел на кровать. — Я же не сделал ничего. Ксюха! Ну скажи ты им, что любовь у нас с тобой приключилась! Зачем в отделение-то? За это что, судят, что ли?

— Ясное дело, зачем, — сурово проговорил я. — Вы, гражданин Синицын, теперь главный подозреваемый.

— Воробьев я! — всхлипнул Боря. — В чем это меня подозревают? С каких это пор любовные утехи преступлением стали?

В голосе у него звучало уже не столько возмущение, сколько отчаяние. Кажется, паренек не вполне понимал, что здесь происходит.

— В убийстве Гребешкова мы тебя подозреваем.

— Как в убийстве? Да вы что?

— Все сходится, — с невозмутимым видом проговорил я. — Соперника устранил, жену чужую к рукам прибрал. Ну или еще к чему… И в квартиру эту скоро, наверное, переедешь. Так?