А еще мне что-то подсказывало, что если уточнить, то Астрид резко прервёт разговор под каким-нибудь благовидным или не очень предлогом, встанет и уйдёт.

Точно так же, как уйдёт, если спросить, «дядей» со стороны кого из родителей ей приходится Бадабум.

А делать так, чтобы Ри уходила, не резон. Она сейчас впервые за всё время нашего знакомства начала выдавать какую-то информацию о себе. Да — сущие крошки, — но раньше не было и этого. Она строила из себя злобную надутую буку, которая смотрит байтером и будто бы только и думает о том, за какую часть тела тебя укусить, чтобы ты поскорее свалил из поля зрения.

Сейчас же она впервые за всё время нашего знакомства расслабилась. Перестала хмуриться, подозрительно щуриться и коситься, волосы свои пшеничные с ярко-красными кончиками откинула за плечо, словно раздумала прятаться за ними от мира в целом и от меня в частности, как за шторкой. Даже села иначе — чуть откинувшись назад, расправив плечи и наконец расплетя ноги, которые изначально сложила одна на другую — в максимально закрытую позу.

— Он часто заседал в твоём баре? — продолжил я, поддерживая тему.

— А… — Астрид посмотрела на меня с сомнением в глазах. — Ну… Можно и так сказать, да.

— Я и смотрю, он как у себя дома тут чувствует себя. — хмыкнул я. — Сразу видно, что он тут немало времени провёл. Вообще, конечно, твой бар — это чудо какое-то. Да и ты сама — тоже. Такая молодая, а уже владелица самого известного… Да что там — единственного! — бара на всей станции. Кто ещё в твоем возрасте может похвастаться такими достижениями!

И вот тут, кажется, я сказал что-то не то. Ставка на грубую лесть изначально была слегка рискованной, но другого способа поддержать разговор просто не было. Если бы не этот ход, мы бы просто посидели еще пять минут, а потом Астрид попрощалась, встала и ушла, а так…

А так она внезапно опустила голову, глядя исподлобья — совершенно точно так же, как при первом нашем знакомстве, и совсем другим, слегка потерянным, как будто я выбил ее из колеи, голосом, проронила:

— Бар достался мне по наследству. Я этого не просила.

Не то чтобы в голосе ее прозвучала тоска — скорее, обида. Слабая, давно пережитая, но не забытая, нет. Обида ребёнка, который вырос и научился с ней жить, но не простил обидчика.

Вот тут разговор уже точно зашёл в тупик. Астрид вернулась в своё обычное состояние, и теперь из неё слова клещами не вытянешь. К счастью, бармен как раз снова подошёл ко мне и поставил на стойку мой заказ, и вопросительно глянул на Астрид.

— За счёт заведения. — бросила она ему, не глядя на меня.