Лада, — сказала Сольвей и остановилась. — Я искала вас.Лада посмотрела на её безупречные рукава, потом на свои, пахнущие кухней.Контраст был почти комичным.— Нашли.Сольвей улыбнулась.— Мне сказали, вы были в кладовых.— И в кухне.— На кухне?В голосе — лёгкое изумление.Не грубое.Но точное.«Миледи не ходят на кухню».«Миледи пахнут цветами, а не дымом».«Миледи не суют руки в яблоки».Лада уже слышала это без слов.— Да, — сказала она. — Очень полезное место. Там готовят еду.Горничная рядом с Сольвей опустила глаза.Сольвей чуть порозовела.— Я просто удивилась. Вы после свадьбы должны отдыхать.— Мне уже несколько раз сообщили. Этот дом очень беспокоится о моём лежачем положении.— Вы неправильно меня поняли.— Возможно.Сольвей сделала шаг ближе.Глаза стали ещё мягче.— Я хотела помочь вам привыкнуть. Ардейн бывает суров с теми, кто пытается всё изменить сразу.Вот оно.Не «не меняйте».Не «не лезьте».А остров суров.Лада почти залюбовалась.Девочка работала грубее тётки, но талант имелся.— А с теми, кто ничего не меняет, Ардейн ласков? — спросила она.Сольвей замерла.— Что?— Просто уточняю. Вдруг у острова есть расписание суровости.Горничная издала тихий звук и прикрыла рот ладонью.Сольвей посмотрела на неё.Та сразу побледнела.Лада заметила.Ага.Ангельское личико умело заставлять людей бояться.— Я не хотела вас обидеть, — сказала Сольвей.— Верю.— Правда?— Конечно. Те, кто хотят обидеть, обычно делают это смелее.Щёки Сольвей вспыхнули.На секунду.Всего на секунду.Но маска дрогнула.Под нежностью мелькнуло раздражение.Лада мысленно сказала себе: вот и первая трещина.— Брат не любит беспорядка, — тихо сказала Сольвей. — Ему и так тяжело после всех этих лет.— Каких лет?— Войны. Смертей. Отца. Матери. Всего.Глаза её снова увлажнились.— Я просто боюсь, что лишние тревоги...— Сырость в кладовой — не лишняя тревога.— Но ведь управляющий...— Сольвей.Девушка вздрогнула от того, что Лада впервые произнесла её имя твёрдо.— Если продукты испортятся, людям будет всё равно, кто именно уверял, что всё хорошо. Они просто останутся голодными.— Вы говорите так грубо.— Нет. Голод грубее.Сольвей опустила глаза.И выглядела в этот момент такой хрупкой, что любой нормальный человек почувствовал бы себя чудовищем.Лада почувствовала раздражение.Не к девушке даже.К приёму.Она слишком хорошо знала людей, которые превращали чужую правоту в собственную обиду.— Я хотела только дружбы, — прошептала Сольвей.Лада посмотрела на неё.И неожиданно смягчилась.Потому что за спектаклем, возможно, действительно сидела