Девушка по Пушкинской на Лиговский в обход,
Следом по каналу проплывает пароход!..
За столом началось настоящее оживление — гости принялись улыбаться, дядя Сергей стал отстукивать ритм вилкой по фужеру, а дамы задвигали плечами в такт этой удивительно солнечной, питерской по духу песне.
Не давая им опомниться, мы с мамой плавно перешли на светлую, парящую классику. Мой ломающийся голос вдруг поймал ту самую звонкую, чистую пионерскую ноту, от которой у Марии Николаевны по спине побежали мурашки:
— В юном месяце апреле в старом парке тает снег,
И крылатые качели начинают свой разбег.
Позабыто всё на свете, сердце замерло в груди,
Только небо, только ветер, только радость впереди!..
Взмывая выше ели, не ведая преград,
Крылатые качели летят, летят, летят!
Люди в комнате сидели с такими просветленными, чистыми лицами, словно их разом вернули в самое беззаботное детство. На этой волне абсолютного единения мы с мамой завели композицию, которая для меня, человека из XXI века, была главным пророчеством:
— Слышу голос из Прекрасного Далёка,
Голос утренний в серебряной росе.
Слышу голос, и манящая дорога
Кружит голову, как в детстве карусель…
Прекрасное Далёко, не будь ко мне жестоко,
Не будь ко мне жестоко — жестоко не будь!
От чистого истока в Прекрасное Далёко,
В Прекрасное Далёко я начинаю путь…
Это было до слез пронзительно. Строчки про «чистый исток» и «прекрасное далёко» в сталинской Чите 1952 года звучали как молитва о будущем — о том светлом времени, ради которого эти люди воевали и восстанавливали страну.
И, наконец, чтобы окончательно закрепить этот триумф и оставить послевкусие доброй, светлой сказки, гитара заиграла ласковый, убаюкивающий мотив, а гости начали тихонько и дружно подпевать:
— Медленно минуты уплывают в даль,
Встречи с ними ты уже не жди.
И хотя нам прошлое немного жаль,
Лучшее, конечно, впереди!
Скатертью, скатертью дальний путь стелется
И упирается прямо в небосклон.
Каждому, каждому в лучшее верится…
Катится, катится голубой вагон!
Когда затих последний аккорд, я аккуратно опустил гитару на колено. В комнате стояла оглушительная, благоговейная тишина. Я обвёл взглядом присутствующих, глубоко вздохнул и тихо, со всей искренностью, на которую был способен, произнес:
— И этой последней песней я хочу от всего сердца поблагодарить…
Я остановился и тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца.
Я тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца. Перехватив поудобнее гриф гитары, я взял тихий, щемящий аккорд. Мой ломающийся голос зазвучал негромко, но в этой звенящей тишине его услышал каждый: