Задуманных мостов в советское время во Владивостоке так и не построили – горожанам пришлось ждать этого события практически полвека. С видовой площадки, куда мы поднялись по дощатому настилу и массивным камням, открывался, пожалуй, один из самых знаменитых видов на Владивосток – вид на Золотой мост. Мост широким шестиполосным языком пересекал бухту Золотой Рог, соединяя центр города и мыс Чуркин. Бухта, где высадились первые русские поселенцы, тянулась далеко влево, вдоль верфей и портовых причалов, и заканчивалась у речки Объяснения.
Мне всегда было грустно думать о реках Владивостока. Все знают нас как морской город и прославляют соленые воды Японского моря в фильмах и на картинах, и даже на купюре номиналом в две тысячи рублей нарисован мост на остров Русский и море. Местные реки же, овражистые и узкие, спрятались под ржавенькими мосточками, которые все стремились переходить как можно быстрее, опасаясь, что неплотно припаянные плиты вот-вот могут рассыпаться в пыль прямо под ногами. Эти мосточки стягивали берега речек, как ошейник от блох, и люди, торопящиеся по своим делам, предпочитали не замечать пластиковых бутылок, пакетов, пачек из-под чипсов, которых в этих реках стало больше воды. Уже мало кто мог подумать, что в этих густых грязевых массах когда-то ловили рыбу, а Первая речка и вовсе каких-то сто с лишним лет назад давала юному поселению на далеких берегах Тихого океана чистейшую пресную воду для жизни.
По правую руку открывался вид на центральную площадь, церковь, на полуостров Эгершельд, который, как грибами, порос многоэтажками . От Морского вокзала, черные окна которого переливались золотом, во все стороны уже начинал расползаться спрут пробки, и я невольно стал реже делать вдохи, как будто пытался не вдыхать бензиновый смрад.
За моей спиной на бухту и город из-под сурово сдвинутых каменных бровей взирали Кирилл и Мефодий, создатели русской письменности. Они удерживали большой крест и раскрытый букварь, и по моей спине побежали мурашки, когда я на минуту представил, как один из огромных братьев-статуй оживает, делает шаг вперед и размазывает меня по камням тяжелой ступней.
Полуночница же изучала табличку у подножия статуи. Слева и справа вверх уходили ступеньки, и каждый желающий мог подняться к маленькой колокольне, чтобы загадать желание и позвонить в колокол или посмотреть на город с еще большей высоты.
Но красоты Владивостока рыжую мало интересовали. Она поманила меня к себе, вытащила свою зажигалку и зажгла сначала свою свечу, а потом от своей – мою, словно Прометей, дарующий огонь: