В трубке зашуршало. Сначала до меня дошло ее дыхание, чуть учащенное, но ровное, а потом голос.

— Привет, дорогой, — сказала Ника слабо, и от этого знакомого слова, сказанного знакомым тоном, у меня предательски защипало в глазах.

— Привет, — сказал я. — Ну ты даешь. Ты почему мне не позвонила, а?

— Потому что знала, что ты сделаешь ровно то, что делаешь сейчас, — ответила она. — Бросишь там свою войну, свою мать и примчишься ко мне трястись надо мной. А мне не нужно, чтобы ты трясся. Мне нужно лежать, чтобы меня тут обкололи всякой полезной дрянью и оставили в покое. И тебе нужно делать свое дело, а не нянчиться со мной. У меня тонус, Илюш, а не разрыв матки. Полежу и встану.

— Я как раз собирался тебе звонить, — сказал я. — Меня вызывают в Москву. Сам Император. Я улетаю через час.

Она помолчала.

— Вот и хорошо, — сказала она наконец, и ее слабый голос дрогнул. — Значит, так тому и быть. Лети в свою Москву, делай, что должен. Я тут полежу. Только пообещай мне одну вещь, слышишь? — она перевела дыхание. — Не вздумай геройствовать там сверх меры. Не лезь под пули за чужих дядек. У тебя теперь есть я и вот это, — я почти увидел, как ее ладонь легла на живот, — и нам нужно, чтобы ты вернулся домой целым и живым. Геройство и мученичество оставь книжкам. Мне нужен живой муж. Это приказ. Понял?

— Понял, — сказал я. — Обещаю.

— Эх и гад ты, Разумовский, — сказала она с такой нежностью, что у меня перехватило горло. — Лети уже. И позвони, как сядешь.

Она отключилась. Я постоял у окна с погасшей трубкой в руке. Где-то внизу спала ничего не помнящая мать. В соседнем корпусе лежала на сохранении жена, которую я не мог сейчас даже навестить. А я должен был лететь прочь от всех, кого хотел защитить, к человеку, которому не мог отказать.

Тяжелые имперские вертолеты сели на пустыре за больницей.

Их было три, огромных, выкрашенных в темную краску, с двуглавым орлом на бортах. Лопасти молотили воздух, поднимали тучу пыли и сухой травы, и от их рева дрожала земля и звенели стекла в больничных окнах. Я стоял на краю поля, придерживая воротник, и смотрел, как из приемного покоя выкатывают каталку.

На каталке, укрытая до подбородка, спала моя мать. Спала спокойно, здоровым сном, не зная и не чувствуя, что ее снова куда-то везут.

Над ней покачивалась стойка с монитором, тихо пищал пульсоксиметр, и медбрат в имперской форме катил все это хозяйство к раскрытому брюху среднего вертолета, где ждал герметичный медицинский модуль, похожий на маленькую белую капсулу.

Духи шли рядом с каталкой. Ррык тек сбоку золотой тенью, не отставая ни на шаг, и я знал, что он не отойдет от нее, пока она дышит. Айла перепархивала над капельницей, придирчиво наблюдая за медбратом, будто проверяла, достаточно ли он почтителен с ее подопечной.Шипа и Ворон, оба потрепанные, держались позади, прикрывая тыл.