Анну закатили в модуль, защелкнули фиксаторы, загерметизировали. Рампа поднялась. Я в последний раз увидел ее лицо в иллюминаторе и отвернулся.

Меня позвали в головную машину. Я поднялся по трапу, согнувшись под лопастями, втиснулся в жесткое десантное кресло, и кто-то сунул мне на колени гарнитуру и страховочные ремни. Дверь задраили. Рев стал глуше, навалился вибрацией, машина тяжело оторвалась от земли, и Муром поплыл, рассыпанный редкими ночными огнями.

Я смотрел в иллюминатор на уплывающий город и чувствовал, как меня выдирают с корнем, из ординаторской с продавленным диваном, из дома у реки, из команды, от Ники, от всего теплого и привычного, что я растил здесь.

Выдергивают и бросают в холодные имперские жернова, где я никто и звать меня никак, маленький провинциальный лекарь среди огромной чужой силы.

Привычная, теплая тяжесть навалилась на плечо. Фырк соткался прямо из воздуха и устроился у меня на плече поудобнее, вцепившись коготками в ткань куртки.

— Не кисни, двуногий, — проворчал он мне в самое ухо, перекрывая гул. — Сидишь, как воду в рот набрал, тоску нагоняешь. Ну столица, ну император, эка невидаль. Мы с тобой по таким дырам лазили, что этой твоей Москве и не снилось. В межмирье побывали, в лунной тюрьме отсидели, к твоему папаше в бункер наведались. И отовсюду вылезли. Вылезем и отсюда. Главное, чтоб кормили прилично.

Я скосил на него глаз. Бурундук сидел нахохлившись, делая вид, что ему совершенно все равно, и только хвост, обмотавшийся вокруг моей шеи чуть теснее обычного, выдавал, что засранец за меня волнуется.

— Спасибо, пушистый, — сказал я.

— Не за что, — он отвернулся, шмыгнув носом. — И вообще, я тут исключительно ради столичной кухни. Не обольщайся.

Вертолет лег на курс, задрал нос и пошел забирать высоту. Внизу таял Муром. Впереди, за сотни верст, в предрассветной мгле лежала Москва и ждал меня человек, которому я не сумел сказать «нет».

Москва встретила нас закрытым военным аэродромом где-то на окраине, обнесенным бетонным забором с колючкой и вышками.

Не успели остановится лопасти, как к машинам подкатил кортеж. Черные автомобили с тонированными стеклами, мигалки без звука, люди в одинаковых пальто, двигавшиеся слаженно и молча.

Каталку с Анной выкатили из медицинского модуля и повезли к отдельному фургону, без окон, похожему на инкассаторский. И вот тут я дернулся.

— Стоп, — я шагнул следом. — Куда ее? Я еду с матерью.

— Не едете, Разумовский, — Серебряный возник у меня на пути, уже застегнутый на все пуговицы. Ночная буря в моем кабинете не оставила на нем и следа. — Ваша мать отправляется в закрытый стационар Канцелярии под купол четвертого уровня. Это лучшая защищенная клиника в Империи, лучше нет ни у кого, включая Государя. Ментальная блокада, физическая охрана, медицина высшей категории. Туда не войдет ни Радулов, ни сам черт. Я лично прослежу за ее размещением, даю слово. А за вами, — он кивнул на головную машину кортежа, отличавшуюся от прочих неуловимым лоском, — прислали отдельный борт. Из Резиденции. Вас ждут, и ждут давно.