— Не знаю, — отрезал Фырк. — Телефон и телефон, я в ваших железках не разбираюсь. Но главное я ещё не сказал, — он придвинулся ближе и понизил голос, хотя нужды в этом никакой не было. — Когда он положил трубку, он вернулся к фотографии. Взял её со стеллажа. Подержал. А потом положил на стол. Лицом вниз, двуногий. Аккуратно так, краешком выровнял, и отошёл к окну. Стоял там, пока я не ушел.

Фырк умолк, я сидел над своими схемами, а в голове у меня со скрежетом разворачивалась вся выстроенная за эти дни картина.

Фотографию, которая мешает, убирают в ящик, улику уничтожают. А лицом вниз, бережно, выровняв краешек, кладут то, на что больно смотреть, и делают это люди, которым стыдно перед изображением.

Холодный убийца, спокойно чертящий смертную разметку, никак не склеивался с человеком, который четверть часа стоит перед детской фотографией своих пациенток и у которого трясутся за спиной руки. Убийца так с трубкой не разговаривает. В трубку огрызается тот, кого держат за горло и волокут туда, куда он не хочет идти, когда сил упираться уже не осталось.

Чен не был вершиной этой пирамиды. Над ним кто-то стоял. Кто-то с властью отчитывать национальную легенду, как ординатора, и с волей, которая продавила многолетнее императорское вето. Мой вопрос «почему Чен лжёт» умер этим вечером вслед за вопросом «что скрывают». На его место встал третий, и был он хуже первых двух, потому что уходил куда-то за пределы медицины.

Кто держит Чена за горло?

— Двуногий, — Фырк потыкал меня лапой. — Ужин. Я заслужил.

— Заслужил, — согласился я и позвонил прислуге.

Ночью я сел строить невозможное.

Политику, заговоры, отдельные телефоны и всех, кто на них отвечает, я усилием воли вынес за дверь. Пусть этим занимаются Филипп и те, кому положено. За столом, над блокнотом, при лампе остался хирург, и у хирурга была задача, сформулированная в одну строку, спасти обеих при печени, которой нет на двоих.

Я начал с честного тупика, его надо было пройти до дна, чтобы больше к нему не возвращаться.

Делить нельзя. Река одна, русло тоже, всё оно принадлежит Мэй. Любая линия раздела оставляет Лань с ломтем паренхимы без магистрального притока, а ломоть без притока — это некроз, сепсис и смерть, и никакая сосудистая пластика не пришьёт к стволу ветвь, если ветви не существует. Много лет назад об эту стену разбилась лучшая бригада страны. Стена с тех пор не подвинулась ни на сантиметр.

Я исписал лист, перечеркнул его и начал второй.

Шунты, протезы, искусственные сосудистые вставки от русла Мэй к доле Лань. Красиво на бумаге и мертво в жизни, синтетика в портальной системе тромбируется, а после разделения доля Лань повиснет на этом протезе. Перечеркнул. Оставить девочек сросшимися, снять вопрос?