Переводчик договорил.

Ход был красив, я оценил его. Плёнку, которой я добивался как оружия против него, Чен одним предложением развернул на сто восемьдесят градусов.

Свежая картина доказывала уже не заговор. Она доказывала цейтнот. Его спешка, закрытые архивы, его продавленное вето, всё это обретало объяснение, времени нет, и оно действительно кончалось.

Откажись я теперь от стола, и отказ ляжет в стенограмму трусостью заезжего хирурга, увидевшего настоящую тяжесть случая. Или саботажем.

Он ждал от меня спора. Я видел это по развороту его плеч, по тому, как подобрались ассистенты за его спиной, сейчас северянин вскинется, начнёт торговаться о сроках, и его возражения аккуратно утопят. У них все было готово к спору.

Спорить я не стал.

Где-то во мне, в том месте, где положено вспыхнуть ярости, повернулся знакомый холодный переключатель. Так уже бывало, над Ксенией с её каменным животом, над Кромвелем, в ночи, когда счёт шёл на часы и на эмоции не оставалось бюджета. Добродушный русский лекарь, который учил тоны, хвалил чай и благодарил всех лошадью, кончился.

Остались задача, срок и я.

— Завтра. Хорошо.

Я сказал это мёртвым голосом, глядя сквозь Чена, на монитор за его плечом, вышло это у меня само, без игры.

Переводчик перевёл и растерянно замолчал, будто ждал продолжения, но его не было. Чен медленно повернул голову ко мне, и я увидел, как у него немеет лицо. Он готовился к противнику, который кричит, такой понятен и управляем.

Вместо этого перед ним стояло что-то другое, согласившееся слишком спокойно, и по его глазам я прочитал, что он меня не понимает, и это непонимание страшнее любого крика.

Температура в пультовой упала градусов на двадцать.

— Совместный разбор ангиографии в шесть, — сказал я. — Полный пакет изображений мне в покои в течение часа. Филипп Самуилович, идёмте. По дороге запишете, мне нужны данные по группам крови, запасам и протоколы анестезии. Сегодня.

Из пультовой я вышел первым, и Филипп догнал меня уже в коридоре. Шёл я быстро, и он приноравливался к моему шагу, косясь на меня.

Внутри у меня громко стучал таймер. До того момента, когда над спящими девочками занесут чужой нож по смертной разметке, оставались ночь и день.

До покоев мы не дошли.

На развилке коридоров, там, где гостевое крыло расходилось с парадным, я свернул не туда, куда полагалось, Филипп понял это немного позже, чем следовало.

— Илья Григорьевич. Илья Григорьевич, куда вы…

Я шёл к покоям Императора. Напрямик, по осевой галерее, мимо застывших у колонн гвардейцев, холодная ярость меня несла очень быстро. Где-то на задворках рассудка сидел трезвый наблюдатель и отмечал, что так нельзя, что это безумие, но руки у наблюдателя были связаны.