— Илья Филипович Мишку пороть собрался! Уже ремень с портков снял! Ругалси…
У председателя аж глаза от удивления округлились. Ножом как шмякнет по столу, во все стороны раскидывая и шмат сала, и стопку, и кусок хлеба.
— Они там, вообще, что ли ополоумели⁈ — рявкнул Салимов. — Я сейчас им обоим дам! Мозги-то вправлю. Илья-то чего лезет? Хотя… Черт, может и надо немного ремня-то дать…
Последние слова он уже на улице договорил, оказавшись у машины в привычных тулупе и валенках. Меховую шапку только осталось на голову нахлобучить.
— Лешка, беги вперед, огородами! — на племянника махнул рукой. — Скажи, чтобы там смирно сидели и не рыпались! Мол, сейчас председатель приедет и во всем разберется! Бегом!
Сам же в машину полез. В тулупе и валенках та еще задача оказалась.
— Филиппович, дурак… Куда руку-то поднимает? На кого, главное…
Председатель качал головой, как китайский болванчик. Никак не понимал, как сейчас можно Мишку ремнем пороть. Филипыч, ведь не просто сына решил уму разуму научить, а герою, фронтовику-орденоносцу, которой сам товарищ Сталин и товарищ Калинин руку жали!
— Это же политический вопрос получается, — шептал Салимов, чувствуя, что несмотря на сильный мороз у него вся спина была мокрой от пота. Разволновался, чего греха таить. — А если, не дай Бог, газеты прознают? Тогда совсем беда… Возьмут и напишут, что у нас в селе мракобесы и старорежимники, что детей лупят, почем зря? — от таких мыслей еще и в сердце закололо. — За что же мне это все? Лучше уж на фронт, проклятого немца из винтовки стрелять. Просто и спокойно. Пуляй себе из винтаря и пуляй. А тут не знаешь с какой стороны тебе ежа подложат…
Успел, к счастью. В самый крайний момент успел, когда оба Старинова — взрослый и малый друг против друга, как драчливые кочеты встали. Оба красные, как кумач на флаге, злые.
— А ну, охолодись-ка! — Салимов ворвался в избу и встал между ними. — Что еще за мода такая в родной семье кулаками махать? Отец с сыном? Ну-ка, сели! Прасковья, где ты там? Тащи нам чего-нибудь выпить и закусить! Такие дела на сухую не решаются!
Заплаканная Прасковья тут же вынырнула из другой комнаты, где и пряталась. Благодарно кивнула председателю, и начала с кухни миски и плошки таскать.
— Давай-ка, для начала вздрогнем, — насупившийся Старинов-старший быстро опрокинул стопку. Его примеру последовал и председатель. — Ты, Михайла, со спиртным погоди. Филипыч, ты думаешь, я не понимаю, что и как? Сам иной раз хочу взять ремень, а лучше розги, чтобы дочкам-дурехам мозги вправить. Обеим задрать подолы и врезать, чтобы неделю сесть боялись! Но политический момент понимать-то нужно. Поговорить что ли нельзя было?