Сейчас глубокой ночью, да на тёплой печи, все вспоминалось легко и просто. Даже казалось несущественным. Но Мишке все это виделось иначе.

— … Ведь по самому краю прошёл… Расслабился, б…ь. Баран…

Заметил, что такое с ним в последнее время случается все чаще и чаще. Точно теряет осторожность, начиная выделывать коленца за коленцем. Рано или поздно, это точно подведет его под монастырь.

— Слишком на виду, слишком резко взялся. Сейчас бы осадить немного, мхом прикинуться, черт, да поздно уже. Да ух, хорошо засветился. Активист-общественник, талантливый поэт, фронтовик, орденоносец…

Словом, и ежу понятно, что назад ему уже не сдать. Похоже, путь у него только один — вперед, только вперед, причем все сильнее и сильнее взвинчивая темп. Отступать поздно, да и нельзя. За его спиной сейчас стояли не столько незнакомая и далекая Москва, сколько близкие ему люди — мать с отцом, сестры с маленьким братиком, односельчане.

— Да, только вперед, чтобы этого проклятого Адика кондратий хватил от моих песен и стихов.

И все остальное, о чем Мишка думал, что шепотом себе говорил, уже не имело никакого значения. Обуревавшие его сомнения исчезли и вряд ли уже вернуться.

— А теперь спать, — улыбнулся он, подводя итог всем своим ночным размышлениям. — Завтра уже уезжать, а там привет Америка…

Но поспать ему вновь не удалось. Едва закрыл глаза, как его кто-то тормошить начал.

— Мишка! Подымайся, давай, — оказалось, это батя у печки стоял, и его руку трепал. — Знаю, ведь, что не спишь. Слышал, как ворочался, бормотал что-то. Пошли, поговорить нужно.

В сенях, накинув на плечи по тулупу, застыли. Бездумно рассматривали морозные узоры на оконном стекле.

— Мишка, — Старинов-старший, наконец, заговорил. Голос был глухим, тяжелым. Чувствовалось, что непросто ему давался этот разговор. — Прости меня.

У парня медленно поползла вниз челюсть от удивления. Извиняющийся отец — это было нечто, чего и представить было сложно. Все в селе знали про любимую присказку Ильи-кузнецы: есть только мое мнение и неправильное. Поэтому никто и слыхать не слыхивал, чтобы он перед кем-то и когда-то извинялся.

— Ты большое дело делаешь. Не мог я этого при всех сказать. Настоящий мужик, как наш дед еще в ту войну, — Старинов с трудом сглотнул вставший в горле ком. — Я ведь, Мишка, сразу в военкомат пошел. Сильно просился, чтобы первым взяли. Наградной наган с Гражданской показывал, что за Перекоп дали. А они, сволочи, ни в какую! — скрипнул зубами от бессилия. — Все про мою ногу и легкие говорили. Мол, никакой из меня боец, обуза просто. Это я должен был там, в окопах. Не дело, когда пацаны на смерть идут. Вам же еще жить и жить…